— Господи, если бы он открыл папку… — простонала Казакова.
— Да, об этом я не подумала. Но ведь все закончилось хорошо. Его продержат минимум пятнадцать суток, за это время я сниму вам швы, и вы сможете, хоть и в повязках, покинуть клинику. Я дам вам заключение о необходимости продолжать лечение за границей, и вы сможете уехать из страны. Даже паспорт менять не придется, там скан радужки.
Мне показалось, что она смотрит сквозь щели в повязки с благодарностью.
— Спасибо… — прошептала Казакова, сжимая руки в замок. — Я все успею. Еще раз спасибо.
— Не за что.
Когда за ней закрылась дверь, я подумала, что вот теперь Матвей будет доволен — Казакова уедет, и ему не придется больше волноваться, что я куда-то влипну. Мир в семье будет восстановлен, и мы оба вздохнем с облегчением.
Станислава
Такого поворота событий я не ожидала. Кто бы мог подумать, что Драгун окажется такой проницательной и вывезет с территории клиники и ноутбук, и папку с бумагами… Я была так благодарна ей, что словами не выразишь.
Оставалась еще одна проблема. Настя. Я долго раздумывала над тем, сказать ли ей правду или все-таки умолчать. Это глодало меня все оставшиеся дни, что я провела в клинике в ожидании снятия швов.
Статьи я закончила, отправила Захару и со дня на день ждала выхода первой из них. Но это беспокоило меня куда меньше, чем состояние моей подруги. Сказать — не сказать…
Настя всегда говорила, что предпочитает знать правду, какой горькой она бы ни оказалась, я же считала, что в такой ситуации лучше не знать ничего. Меня бы такая правда размазала по полу. Я действительно не понимала, как будет правильно, как сделать выбор, в пользу чего? Сказать — не сказать…
Выписали меня через десять дней, сняв швы и дав рекомендации по дальнейшей реабилитации. Я оплатила все счета, собрала вещи и дождалась Настю, которая приехала за мной на машине. Сперва мы должны были ехать к ней, а потом уж я собиралась в Москву и оттуда — в Юрмалу.
Всю дорогу я поглядывала на подругу и снова и снова решала в голове вопрос — надо ли говорить ей то, что я теперь невольно знаю. Настя выглядела подавленной, лицо осунулось, она, кажется, даже похудела за это время. И снова: сказать — не сказать…
Этот вопрос мучил меня все время, что я провела в квартире подруги. Но в ночь перед отъездом я не выдержала. Мы уже собирались спать, когда я наконец приняла решение.
— Пойдем чайку попьем, — попросила я, заглядывая к подруге в спальню.
— Опухнем к утру…
— Да и черт с ним. Идем, разговор есть, не на-сухую же разговаривать.
Ничего не подозревающая Настя в ночной рубашке вышла в кухню, включила чайник и, зевнув, уселась напротив меня:
— Ну, говори.
Я закурила, стараясь оттянуть момент и попытаться подобрать слова помягче, но вдруг разозлилась. Если я подумаю еще минуту, то непременно откажусь от разговора, уеду, и Настя так и будет страдать по человеку, который взгляда ее не стоит.
— Настя, пообещай, что выслушаешь меня спокойно.
— После этих слов особенно перестаешь беспокоиться, — рассмеялась она, подперев щеки кулаками.
— Я не шучу. Ты всегда говорила — лучше правда, пусть самая ужасная, чем неведение и ложь. Я должна сказать тебе правду.
Настино лицо вытянулось, она сразу как-то подобралась, села прямо и как-то странно посмотрела на меня:
— Стаська… этого не может быть. Я никогда не поверю, что такое возможно.
Немного сбитая с толку, я возразила:
— Тебе придется. Да, звучит бредово, но… — она перебила:
— Стася, если это розыгрыш, то ты нашла неудачное время. И я никогда не поверю, что между тобой и Захаром что-то могло быть.
Я вытерла мгновенно взмокший лоб:
— Да ты с ума сошла! При чем тут Захар? Я не об этом, вот ты выдумала… скажешь тоже — я и Захар! Вот это да…
— Тогда я не понимаю…
Я зажмурилась, набрала воздуха в легкие и выложила на одном дыхании все, что узнала от Глеба там, в клинике. Произнеся последнее слово, я умолкла и боялась открыть глаза, боялась увидеть лицо Насти, увидеть, что с ней произошло после того, как она выслушала меня. В кухне повисло молчание.
Было слышно, как по улице прострекотал мотоцикл, как в соседнем доме у кого-то орет ребенок, которому давно пора бы спать.
Мы молчали, а я так и сидела с закрытыми глазами. Когда же, наконец, осмелилась их открыть, то увидела, что Настя по-прежнему сидит с прямой спиной, а по ее щекам текут слезы. Она не шевелилась, кажется, даже не дышала, и это испугало меня куда сильнее истерики.
Я встала, обошла стол и обняла Настю за плечи:
— Ты поплачь лучше. Поплачь, и станет легче.
— Как я могла… — произнесла Настя деревянным голосом. — Как я могла быть такой дурой… конечно, ему нужна была ты, а не я, как же я вообще могла подумать другое…
Я опустилась на колени у ее ног, заглянула в глаза снизу:
— Настя… не надо так. Глеб — редкий урод, но поверь, ему сейчас очень несладко, а будет еще хуже.
— Павел, — сказала Настя все тем же деревянным голосом.
— Что?
— Павел, — повторила она. — Он так себя называл.
Вдруг она словно очнулась, вцепилась мне в плечи и зашипела:
— Не верю! Понимаешь — я тебе не верю! Где доказательства?
— Если уберешь руки, я докажу.
Она мгновенно меня выпустила, и я принесла из сумки свой телефон и сим-карту Глеба, вставила ее и велела:
— Звони ему.
— Не буду… — отшатнулась Настя.
— Я сказала — номер набери.
Она послушно взяла со стола свой мобильный, нажала всего одну кнопку, и я поняла, что этот номер она набирала уже раз сто. Именно в этот момент мне повалили сообщения о пропущенных звонках, а потом появился и сам звонок. Я посмотрела на подругу, прижимавшую к уху трубку:
— Ну что, мне ответить?
— Этого не может быть…
Я нажала кнопку ответа на своем телефоне:
— А так?
Настя отбросила свой мобильный, как будто в ухо ей впилась змея, а не мой голос, и зажала уши руками:
— Зачем ты так со мной? — прошептала она. — Пусть бы я думала, что он просто временно исчез… я бы ждала… у меня была бы надежда, а ты ее убила…
Я сбросила звонок, вынула сим-карту и, сняв с крючка над раковиной ножницы, разрезала ее на четыре части. Настя беззвучно плакала, раскачиваясь, как ванька-встанька.
— Не верю…
— Хорошо, — я вздохнула и полезла в телефон, где — я точно это помнила — должна была быть фотография Глеба, сделанная как-то на моем дне рождения. Найдя ее, я протянула телефон Насте: — Узнаешь?
Она бросила взгляд на экран, молча кивнула и снова заплакала.
— Ты хотела правду — я ее сказала. Прости, другой нет.
— Зачем ты это со мной сделала? — снова прошептала она, заливаясь слезами. — Ты убила меня, понимаешь? Убила надежду, будущее мое убила… Мне незачем больше жить. Нельзя жить, ни на что не рассчитывая и ни о чем не мечтая, а Павел был моей последней надеждой, — как заведенная твердила Настя шепотом, слизывая с губ слезы.
Я ушла в гостиную, закуталась в одеяло и села на диван, поджав ноги. Вот и выбор… Не надо было говорить, пусть бы жила с этой иллюзией. А теперь я виновата, я враг. Надежду убила…
На что?! И теперь я даже уехать сию секунду не могу, потому что оставлять ее наедине с такими мыслями просто опасно — бог знает, что она может натворить.
Мысленно я посылала Глебу пожелания кишечных колик или еще чего похуже, потому что ничего другого не могла.
Мы так и провели ночь — я на диване, закутавшись в одеяло, Настя — в кухне, обхватив руками голову. Утром в двери повернулся ключ, и на пороге возник Захар, тоже помятый и всклокоченный.
— А вы еще или уже? — спросил он, бросив взгляд в мою сторону.
— Мы до сих пор.
— А Настя где?
— В кухне.
Он разулся и сразу двинулся туда, хлопнула дверь, и я стала прислушиваться к тому, что происходит в кухне. Но там, кажется, ничего не происходило. Так прошел час, у меня затекла спина, заболел нос, на котором все еще красовалась лангета. Очень хотелось выпить таблетку, но они остались на столе в кухне.
Наконец дверь открылась, и Захар, заглянув ко мне, весело сказал:
— Ты спать будешь или завтракать?
— Там… нормально все? — шепотом спросила я, кивнув в сторону кухни.
— Конечно, — чуть удивился он. — Настя завтрак готовит.
Я чуть с дивана не свалилась. Пока я тут дергаюсь, думая, что происходит, она, значит, блинчики печет, судя по запаху. По запаху! Я вдруг поняла, что чувствую, как из кухни тянет разогретым маслом, и обрадовалась — восстановилось обоняние, это уже полдела. Сбросив одеяло, я метнулась в кухню. Настя стояла у плиты, переворачивая на сковороде большой румяный блин.
— Настя, я запах чувствую! — сообщила я, и она, повернувшись, улыбнулась:
— Это же отлично, Стася. Иди умывайся, будем есть, пока горячие.
Я не стала расспрашивать ее ни о чем, мне просто было радостно, что она выглядит не убитой, как ночью, а вполне нормальной. И только к вечеру, уже перед тем, как я собралась ехать в аэропорт, Захар тихо сказал мне, что ночью Настя прислала ему сообщение с единственной фразой: «Прости меня и вернись, ты мне нужен».
Я шла по телетрапу в самолет, который через несколько часов доставит меня в Москву, а еще через сутки я буду уже в Юрмале. А через три дня выйдет первая статья, разоблачающая коррупцию в мэрии моего родного города.
Мама и бабуля уехали в Петропавловск к моему дяде, я позвонила и вкратце объяснила маме, почему это необходимо сделать срочно, перевела денег.
Мама не заставила себя долго уговаривать — они очень испугались, когда к ним в квартиру ввалились полицейские с обыском, перевернули все, угрожали, что меня найдут и непременно посадят.
Словом, мама не очень хотела оставаться в городе…
И напоследок, прежде чем выбросить в урну сим-карту, я совершила еще один звонок. Старые связи иногда пригождаются там, где даже не ожидаешь.
Я не могла оставить Глеба безнаказанным. Но мне было совсем неинтересно, что с ним случится. А в том, что непременно случится, я была уверена — человек, которому я позвонила последним, никогда не бросал слов на ветер.