Он встал и склонился над своим личным ящиком, запертым на замок. Ему не хотелось погружаться в свои влечения, он должен был действовать сейчас, пока еще был на это способен. В противном случае он вышел бы сегодня ночью из своей палатки, еще раз наплевав на все запреты. Он еще раз унизил бы себя ради нескольких минут удовольствия. И его схватили бы, если бы он не удвоил меры предосторожности. Он должен был держать себя в руках. Скоро все изменится к лучшему.
«Он уже был испорчен жизнью. Вся мерзость мира, так или иначе, уже испортила его больше, чем других, и теперь слишком поздно».
Нет, еще не поздно!
Почему эти слова лейтенанта соответствовали ему с той же точностью, что и убийце?
Его глаза наполнились влагой.
Нет, никого нельзя считать неисправимым! Это фашистский лозунг! Даже самый мерзкий из преступников может выпутаться, — повторял молодой сержант. — Все могут выбраться из своей ситуации. И здесь нет никакой фатальности! Даже я…
Маттерс стал рыться в своем ящике. Слезы слепили его, стекая струйками по щекам.
Даже я!
32
Дождь начался с раннего утра. Тяжелые и холодные капли коварно стекали по шее под одежду, вызывая дрожь. Пейзаж размылся и погрузился в серый туман, окрасивший яркое небо в свинцовый цвет.
Энн добралась до лагеря ВП в половине девятого, с сумкой на плече, вымокшая и продрогшая. Везде было пусто, виднелись только прямоугольники утоптанной и высохшей травы там, где стояли палатки. Она нашла Фила Конрада и Ангуса Донована, загружавших остатки снаряжения в джип.
— Лейтенанта Фревена нет здесь? — удивилась она.
— Уже убыл, с последней группой, — ответил Донован, перекрикивая шум дождя.
— Он мне сказал…
— Нет никаких проблем, для вас осталось местечко! — успокоил ее Конрад.
Через четверть часа они уже сидели в полностью загруженном автомобиле — Конрад за рулем, Донован рядом с ним, Энн сзади. Капли дождя стучали по крыше. Чтобы согреться, Энн завернулась в одеяло, втиснулась между свернутыми палатками и деревянными щитами с надписью: ВОЕННАЯ ПОЛИЦИЯ. Донован снял очки, чтобы протереть их, и Энн обратила внимание, что у него мягкие черты лица, маленький нос и тонкие, как бы нарисованные губы. Ему было едва ли двадцать пять лет, и медсестра вспомнила, что он новичок в ВП. Конрад же с множеством его морщин, хриплым голосом и спокойствием, свидетельствовавшим о силе, был его полной противоположностью, мощь Конрада против хрупкости Донована.
С волос обоих мужчин капли стекали на их куртки цвета хаки.
— В таких условиях будем ехать не меньше двух часов, можете поспать, — сказал Конрад, заводя двигатель.
— Будет опасно? — решилась спросить Энн.
— По моему опыту, нет, путь разминирован, может начаться бомбежка, но при таком тумане это маловероятно.
Энн хотелось воспользоваться поездкой, чтобы побольше разузнать. Однако ночь была короткой, очень короткой, и усталость могла взять свое. Стоит только успокоиться, как сразу заснешь!
Она сначала завела разговор с Ангусом, но тот не стал особенно распространяться о своей личной жизни. В армии он находился всего год, его мобилизовали. До этого он работал вместе с отцом на семейной строительной фирме. Он оказался в ВП, пройдя обучение: Донован очень постарался, чтобы попасть в Военную полицию, ощущая себя тонким психологом. Он утверждал, что с самого начала именно его идеей было встретиться с вражескими пленными, привлекшими его внимание. Он воображал, что, проводя допрос людей, выявляя тип их личности, можно обнаружить шпионов. Действительность оказалось совсем другой: ночные дежурства в крохотном помещении, ежедневная рутина и такие же однообразные приказы, а его контакты с врагом ограничившись патрулированием в коридорах тюрьмы. Так бы продолжалось и дальше, но лейтенант Фревен взял его к себе, просмотрев досье и побеседовав с ним две недели назад.
— Он сказал вам, почему ему нужны новые люди? — поинтересовалась медсестра.
— Потому что он знал, что предстоит убывать, и ему понадобились люди.
Конрад склонился над рулем, всматриваясь в дорогу сквозь лобовое стекло, по которому ритмично двигались «дворники».
— Месяц назад мы потеряли одного парня, при бомбежке, — бесстрастно сказал он. — Ангус его заменил.
— О… Простите, я не знала, — проговорила Энн.
У нее мелькнула мысль, что она еще успеет рассмотреть обоих солдат, их плохо выбритые, исцарапанные тупыми лезвиями щеки, круги под глазами, шрамики на шее Донована.
— Вы были ранены в шею?
— Что?.. А, это… да, когда еще был подростком. Старое воспоминание.
Конрад расхохотался:
— Старое? У тебя? Подожди немного, понюхай войну, и ты узнаешь, что такое старое воспоминание!
Энн оживилась:
— Вы говорите так, потому что уже очень долго в армии?
— В сентябре будет пять лет. Я здесь с самого начала.
Энн удивил его армейский стаж. И тем не менее Конрад был простым солдатом, рядовым. Скорее всего, это объяснялось двумя вещами: или он отказывался расти в звании, или дело в его плохом поведении.
— Вы доброволец или призваны? — поинтересовалась она.
— Доброволец… Я был полицейским, — тихо добавил он.
— Полицейским? Почему же вы оставили свою работу и поступили в ВП? Хотелось побольше риска?
— Чтобы избавиться от врагов, — ответил он и обернулся на нее. — А вы, мисс Доусон? Почему вы стали медсестрой?
— По призванию, — солгала она.
Чтобы быть как можно ближе к страданиям. Чтобы видеть и бередить раненые души, чтобы изучать то состояние, в каком люди наиболее искренни: при неотвратимости смерти.
— У вас у обоих есть жены? — продолжала она, вернув себе право задавать вопросы.
Оба солдата отрицательно покачали головой. Ангус Донован был помолвлен, а Конрад признался, что у него есть нескольких подружек в разных местах. Энн поняла, что ВП привлекает нестандартных людей. Большинство солдат, с которыми она сталкивалась прежде, женились, несмотря на молодость, и эту поспешность она приписывала войне.
— А вы хорошо знаете лейтенанта Фревена?
— Да уже почти четыре года, — ответил Конрад. — Это… особенный человек.
— Я так и думала: он не такой, как все, правда ведь? А откуда у него… ну, эта способность выявлять преступников? Он с такой точностью умеет поставить себя на их место, когда анализирует ситуацию преступления!
— Это как раз то, что он называет «языком крови», — объяснил Донован, недавно познакомившийся с методикой лейтенанта.
Энн заметила усмешку Конрада.
— Почему вы улыбаетесь?
Он повернулся к ней:
— Я не улыбаюсь.
— Улыбались, уголками губ, я наблюдательная!
Конрад медленно покачал головой, иронично и в то же время задумчиво.
— Ну, это по поводу того, что… лейтенант не такой, как все, вот и все.
Энн ухмыльнулась.
— Надо бы развить эту тему, вы об этом говорите или чересчур много, или почти ничего!
После этих слов на лице Конрада не осталось и следа иронии.
— А вы действительно не в курсе? — серьезно спросил он.
— Не в курсе чего?
— Ну, того, что… с ним произошло.
Энн посмотрела на Донована, который не казался заинтригованным, тот знал, что имеет в виду Конрад. Он даже заметил:
— Несчастный случай.
— Но некоторые, когда говорят об этом, употребляют другое словосочетание, — сказал Конрад, не сводя глаз с дороги.
Энн замерла, поняв наконец, что сейчас, кажется, узнает самое главное из жизни лейтенанта.
— С ним произошел несчастный случай? Что это за история?
— Не с ним, с его женой. Два года назад, как-то вечером, она упала с лестницы, когда он был в увольнении. Они оба немного выпили. Он поднялся на второй этаж первым, а она, когда стала подниматься вслед за ним, споткнулась и скатилась вниз по ступенькам. Она умерла у него на руках.
Энн машинально поднесла руку ко рту.
— Скверная история, — продолжал Конрад. — К этому времени лейтенант уже расследовал несколько преступлений, еще не очень много, но уже был виден его талант следователя. После смерти Патти он представил официальное требование о проведении расследования, чтобы с него сняли подозрения в причастности к ее смерти. И я думаю, что с самого начала… в этом было что-то эмпатическое, он часто использует этот термин. Внутренний отзыв даже на самые худшие человеческие чувства. Но после смерти его жены… это усилилось. Это сродни тому, как если бы печаль открыла другую дверцу в его сознании и умении действовать.
Донован уже слышал этот рассказ, но и сейчас слушал как зачарованный, словно боялся пропустить хотя бы одно слово.
— Я думаю, что лейтенант может понять природу грусти и отчаяния, которые есть в душе каждого преступника, поскольку это есть и в его душе. И это добавляется к его знаниям о том, как действовать.
Дождь неистово бил в лобовое стекло, рисуя на нем прозрачные кривые, искажающие серо-черный пейзаж.
Энн слово за словом обдумывала сказанное Конрадом. Она чувствовала, что задыхается, и усилием воли восстановила правильное дыхание.
— Сейчас вы намекнули, что некоторые не считают, что это был несчастный случай, так ведь? — быстро спросила она.
— Всегда есть злые языки, твердящие о худшем и пытающиеся испортить другому репутацию. Знаете, чем дольше длится война, тем чаще я думаю, что человек — это дикий пес. Когда один из нас падает, рядом всегда оказываются группы, своры, спешащие придавить упавшего. Раненый — это легкая добыча. И его рвут все, кто могут, если не клыками, то сарказмом, слухами.
— Вы хотите сказать, что некоторые утверждают, что лейтенант мог… убить свою жену?
— Так иногда говорят.
Энн почувствовала, как внутри у нее поднимается гнев.
— Как…
Конрад опередил ее:
— Ревность или, точнее, тот животный инстинкт, о котором я вам говорю, проявляющийся, когда человек спотыкается. Они думают, что лейтенант нигде не мог получить свои «странные знания». И эта способность к эмпатии — результат опыта и многих часов занятий психологией, но они утверждают, что это потому, что он не святой, что в нем кроются гнилые корни, которые привели его к преступлению. Это человек, впечатляющий своей внешностью, всегда спокойный, и они боятся, что в нем кроется подавленная жестокость, которая однажды ночью обрушилась на его жену.