Харрисон даже без тени улыбки указал на ближайшую брезентовую крышу:
— Вон там. А что вы от него хотите?
— Ничего, только забрать документы, которые он нашел.
В безжизненных голубых, цвета ледяной глыбы, глазах Харрисона мелькнуло беспокойство. Энн сквозь зубы поблагодарила его и удалилась. У всех солдат третьего взвода был мрачный вид, они недавно вернулись из жестокого боя, потеряв своих товарищей, и теперь на их лицах лежала печать усталости, а головы полнились кошмарами. Она заметила Барроу, который пытался опередить ее, чтобы встретить перед входом в палатку. Обильная растительность на его теле вызвала у нее чувство гадливости. Он усмехнулся, поняв это, но ничего не сказал.
Энн чуть сдвинула рукой брезентовый полог, служивший дверью, и, прежде чем войти, громко сказала:
— Господа, медицинская сестра, я вхожу.
Она вошла в прямоугольную палатку, нагретую дыханием нескольких спящих мужчин, и направилась вглубь, увидев Рисби, завязывающего шнурки своих ботинок; занимаемая им часть палатки была открыта, но огорожена веревкой.
Увидев ее, он встал, на лице его отразилось замешательство.
— Здравствуйте, солдат, — сказала Энн, — я пришла забрать мои…
— Я уже отдал их вашей коллеге, — прервал он ее. — Как только появилось время, я пошел в госпиталь в центре городка, чтобы вернуть бумаги. Вас я не увидел и поэтому все отдал другой медсестре.
Притворившись, что это для нее неожиданность, Энн пробормотала:
— Да? Я… Меня не предупредили.
Рисби с тоскливым видом провел ладонью по своим коротким волосам.
— Э-э, в тот вечер, когда вы пришли, я сожалею… по поводу поведения Барроу.
— Забудьте об этом. Этот тип всего лишь глупый кретин.
Рисби прикусил изнутри щеку и поморгал глазами.
— Это… он просмотрел ваши бумаги, мне очень жаль, — прибавил он. — Я ему сказал, чтобы он не смотрел, но Барроу малость невменяемый, когда ему что-то надо.
— И что же он сказал, когда все прочел?
— Я думаю, что это был доклад Военной полиции, а… все, что произошло между ВП и Колом, я хочу сказать, что рядовой Харрисон, он все время напряжен из-за этого. Но это все вызвало смех у Барроу. Вот… мне жаль, если у вас возникли неприятности.
Энн покачала головой:
— Это неважно. Мне не стоило задерживаться у вас в тот вечер или следовало быть более собранной. Вы говорите, что все вернули моим коллегам?
Рисби кивнул.
— Очень хорошо. А как ваша рана? Лучше?
— Да, зарубцевалась. Спасибо.
У него были красные глаза с темными кругами вокруг, как и у большинства солдат взвода. Энн рассматривала этого невысокого тщедушного молодого человека. И внезапную она ощутила симпатию к нему. То, что солдаты вынесли, требовало предельного напряжения человеческих сил. Перемещаться из лагеря в лагерь с тем, чтобы вступать в бой и убивать других людей среди грохота и страха. Когда живут так, как сейчас, они не могут спать, у них в ушах стоит свист пуль, в кожу въелся запах пороха, а во рту вкус земли и крови.
— Мне очень жаль ваших друзей, — тихо сказала Энн.
Она заметила, как изменился взгляд молодого человека. Он смотрел на нее с удивлением и явной благодарностью.
— Все время в напряжении, постоянное присутствие смерти — все это отражается на нервной системе бойцов. Когда могут расслабиться, они забывают обо всех границах. Я говорю вам это, чтобы вы знали, что я не осуждаю вас. Я не хочу чересчур сердиться даже на Барроу, который никогда не сможет быть мне другом. — Она пожала плечами и добавила ради шутки: — Меня от него тошнит, вот и все.
Рисби подавился нервным смехом.
— Если бы вы его хорошо знали, то понимали, чего от него можно ожидать! Он просто сексуально одержим! И… даже опасен, когда ему западет в голову.
— Зачем вы все это говорите? — спросила Энн с деланным простодушием.
— Род совершает странные поступки. Род — это его имя, Родни Барроу, его называют Садистом. А сам он смеется над этим прозвищем.
— Но почему вы говорите, что он опасен?
— Из-за его занятий. Он говорит только о голых женщинах, о том, что бы он с ними сделал. У него все связано с сексом. И…
Слова застряли у Рисби в горле.
— И? — произнесла Энн, ожидая продолжения.
— И он… с душевным изъяном. Когда выдается время, как, например, сейчас, он делает ловушки для белок, ловит их и рубит на части. Это его забавляет. Говорит, что тренируется и что сделает то же самое с врагом, когда столкнется с ним лицом к лицу. Сначала мы думали, что, говоря подобное, он просто хочет представить себя брутальным мачо, чтобы произвести впечатление и занять определенное место. Но мне кажется, что все это — правда и что он верит в то, что говорит.
— Он по-настоящему жестокий, как Харрисон и Хришек, ведь так? Они дружат друг с другом?
— Что-то есть в этом роде, но это скорее отношения соперничающих мужчин, а не дружба. Харрисон, тот по преимуществу большой грубиян, как говорится, «бунтовщик». Хришек более беспокойная личность, он мало говорит, но когда хочет высказаться — это взрыв… У него натура ярмарочного чудака, — прибавил Рисби с насмешкой.
Помолчав, Энн сказала:
— Я хотела бы попросить вас об одной услуге. Несколько необычной.
Рисби скрестил руки на груди и нахмурил брови.
— Эй, это не потому, что вы когда-то залатали меня?..
— Вы мне ничем не обязаны, просто мне нужна помощь, и я не знаю никого, к кому бы могла обратиться.
Рисби сделал гримасу, которую Энн приняла за знак согласия, что-то типа «я не хотел бы в это вмешиваться», но он сказал:
— Давайте выкладывайте, о чем вы хотите попросить?
47
Энн вошла в церковь поздним утром. Фревен стоял на возвышении перед алтарем, в окружении досок с записями, и что-то говорил своим людям, сидевшим на скамейках этого своеобразного офиса. Энн догадалась, что ВП готовит вторжение в лагерь третьего взвода с тем, чтобы обыскать каждую палатку, обшарить личные вещи каждого бойца. Фревен готовился объявить войну роте Рейвен.
Энн незаметно встала поодаль, чтобы слышать слова лейтенанта, и оказалось, что Фревен не излагал план штурма, а проводил анализ вчерашнего преступления. Слова Фревена отдавались эхом в сводах центрального нефа, и она заметила, что отсутствуют Донован и Маттерс.
— …чем больше времени проходит, тем больше он запутывает следы. Но зато есть поступки, которые он не способен контролировать, и некоторые его действия показывают, что это действительно так.
— Приведите конкретный пример, — попросил Бейкер.
— Личность человека не есть нечто конкретное, Бейкер, поэтому не ждите, что наши анализы выявят ее определенность. Я понимаю вашу неудовлетворенность, и, поверьте, я ее разделяю, но надо набраться терпения. Чем глубже становится наш анализ, тем отчетливее становится для нас личность преступника, и скоро мы узнаем, кто он. В частности, то, что он сделал прошлой ночью с обеими женщинами. Он даже не потрудился сбросить их тела в колодец, как поступил с мужчинами, потому что они не стоили его усилий.
— Или он хотел показать их нам! Все то же желание устроить спектакль! — предположил Конрад.
Фревен покачал головой:
— Не думаю, не в этот раз. У него не было установки ни на какой-то стиль, ни на то, чтобы произвести визуальный эффект или оригинально показать тела, как было, например, когда он опутал жертву тремя килограммами липкой ленты. Нет, на сей раз была только жестокость, членовредительство, повреждение гениталий двух женщин. Лицо было либо разбито, как у матери, либо закрыто тканью, как у дочери. Он не показывает нам их, он только демонстрирует результат своей ярости. При этом акцент сделан на их интимные места, задраны ночные рубашки. Половые органы изуродованы, изувечены. Если же подразумевалась мизансцена, то главное в ней — только предметы в телах, бутылка и свеча, в которых нет ничего особенного, кроме их формы, напоминающей пенис. Но это еще не все. Важно то, что убийца потрудился притащить девушку в комнату родителей.
— Почему? — спросил Бейкер, не понявший, что за этим последует.
— Потому что поясной ремень, который он использовал для удушения девушки, взят в ее комнате, там на комоде мы нашли две открытые картонные коробки, одна была пуста, в другой лежал поношенный ремень. Я думаю, что убийца вошел в комнату, когда девушка спала, перерыл ее вещи, то, что он смог сделать без риска разбудить ее. Он нашел ремни и взял более нарядный, для воскресной одежды. Именно из-за него он не стал убивать ее, как других детей, которых задушил простынями. При виде ремня, должно быть, что-то пробудилось в нем.
— Его били ремнем, когда он был ребенком, — предположил Монро.
Фревен направил на него указательный палец:
— Именно так. Мы знаем, что существует зависимость между жестокостью, сексуальностью и преступлением. Находясь в высшей степени возбуждения после убийства мальчиков, он вошел в комнату девушки. Там ему захотелось провести немного больше времени. В соседней комнате лежали еще теплые тела жертв, и ему понадобилось время, чтобы собраться с духом, включить воображение, выждать момент. Он смотрел на спящую девушку, не испытывая никакого сочувствия. Она для него была лишь объектом, на который обрушится его гнев. Затем он осмотрел мебель, проверил ящики. Вид поясов пробудил в нем болезненные воспоминания, связанные с моральными травмами, полученными в то время, когда формировалась его личность. Его охватила ярость. Подогревая самого себя, он выбрал нарядный воскресный ремень. Символика была слишком заманчивой. Он душил девушку до тех пор, пока она не перестала бить по постели руками и ногами. Она еще не умерла, но была без сознания. Тогда он прошел в комнату родителей, разбил им головы ударами молотка, того самого, который он взял на гумне. Все его действия в ходе этой бойни вполне соответствовали намеченной цели. Молоток, ремень, простыни, бутылка, свеча — всего лишь предметы, находившиеся на ферме, и все они контрастируют с теми замысловатыми и тщательно подготовленными мизансценами предыдущих преступлений.