— Да, он таков, — заметил Стрэнд. — Но почему, собственно, это должно мешать…
— Да потому, что я видела, как он гулял по пляжу с Нелли Соломон.
— Ну и что с того?
— Знаешь, влюбленные мужчина и женщина гуляют совсем иначе, чем просто друзья и попутчики, если думают, что их никто не видит.
— Да брось ты, Лесли!
— Он гулял по пляжу со мной, — не унималась Лесли. — И еще я видела, как он гуляет с Линдой Робертс и Элеонор. Уверяю, разница есть. Огромная разница!
— Надеюсь, мы не сплетничаем? — спросил Стрэнд, хотя и знал, что уж кого-кого, а Лесли сплетницей назвать нельзя.
— Нет, это интуиция, — ответила она. — И не стоит придавать этому факту глобальное значение.
Стрэнд был уверен, что жена не ошибается. Он почувствовал укол зависти к Расселу Хейзену и был немного разочарован в Нелли Соломон. Ведь тогда, за столом, между ними явно промелькнуло нечто такое… Он помнил, как она слегка подтолкнула его ножкой в ответ на высказывание миссис Робертс о Франции.
— Что ж, рад за него, — сказал он. Интересно, достаточно ли внимателен к жене Герберт Соломон? Что-то не очень похоже, не того типа мужчина. Он, Стрэнд, всем желал добра. Вспомнил оставшееся нераспечатанным письмо от Джудит Квинлен и ощутил угрызения совести. Сексуальная революция с бездумным, легкомысленным спариванием — нет, это для молодых. Он человек более строгих нравов. И он закрыл глаза, чувствуя, как пригревает веки солнце, и какое-то время они сидели молча.
Затем нашлась еще одна тема для обсуждения.
— Мне очень жаль, — проговорил он, — что я испортил Элеонор отпуск.
— Греция никуда не денется. Поедет на следующий год, — сказала Лесли.
— Она что, думала, что я умру? — Глаз он не открывал. — Поэтому и осталась?
— Не знаю, что она там думала, — ответила Лесли. — Хотела остаться, и все. Теперь снова вышла на работу. На неделю раньше, чем собиралась. Думаю, что скоро мы услышим от нее важные новости.
— К примеру?
— К примеру, девочка заявит, что выходит замуж.
— Ну и как ты к этому относишься?
— Как обычно. Двояко. И рада, и немного грустно. Вообще они красивая пара.
— Думаешь, этого достаточно?
Лесли вздохнула:
— Узнаем лет через двадцать, не раньше.
— А мы с тобой были лишь наполовину красивой парой, — сказал Стрэнд.
Лесли рассмеялась:
— Звонила своим родителям, рассказала о тебе. Они передают самые наилучшие пожелания. А отец утверждает, что ты с самого начала показался ему не слишком здоровым человеком.
Стрэнд усмехнулся:
— Гляжу, жизнь в Палм-Спрингс ничуть его не изменила.
— И еще он сказал, что не перестает удивляться, почему это в Нью-Йорке не у каждого инфаркт. Считает, что мы должны переехать в Палм-Спрингс. Говорит, тамошний климат очень благотворно влияет на сердечников.
— Передай ему, что я перееду в Палм-Спрингс, только когда он сам оттуда выедет!
— Я смотрю, тебе все лучше и лучше, — усмехнулась Лесли.
— И однако, — заметил Стрэнд, — когда это случилось, я был вовсе не в Нью-Йорке. Я был на полпути к Португалии.
Потом они снова помолчали немного. Стрэнд по-прежнему лежал с закрытыми глазами.
— А ты думала, что я умру?
— Ни минуты.
— Почему нет?
— Потому, — ответила Лесли, — что я бы этого просто не пережила.
Стрэнд все еще лежал в шезлонге, когда на террасу вышел Херб Соломон. Лесли ушла на пляж с Линдой Робертс. Наверное, Лесли сейчас пишет маслом, а Линда болтает, подумал Стрэнд. За неделю до этого у Лесли был день рождения, и Хейзен преподнес ей удивительный подарок — легкий складной подрамник с мольбертом, а также набор замечательных масляных красок и кистей. Кэролайн работала в городе в ветеринарной клинике, Джимми тоже уже несколько дней торчал в Нью-Йорке. И Хейзен тоже был в Нью-Йорке.
Соломон в хлопковых слаксах и майке по-прежнему смахивал на Джорджа Вашингтона. В руках он держал большую деревянную доску, на которой лежал какой-то предмет, обернутый в фольгу.
— Доброе утро, — поздоровался он. — Я слышал, вы теперь принимаете.
— Чем дальше, тем веселей, — ответил Стрэнд. — Прошу вас, присаживайтесь.
Соломон положил доску на стол.
— Нелли испекла вам хлеб, — сообщил он и развернул фольгу. Буханка оказалась огромной, с золотисто-коричневой корочкой, а запах от нее исходил просто божественный. — Все еще теплый, — сказал Соломон. — Она почему-то свято верует в полезность домашнего хлеба. Из муки грубого помола, выпеченного в каменной печи. И еще говорит, что хлеб следует выпекать с любовью. Считает, что он разбудит у вас аппетит.
— Это уж точно, — заметил Стрэнд, гадая, как должна выглядеть церемония принятия домашнего хлеба из рук мужа женщины, подозреваемой в любовной связи с хозяином дома. А она, похоже, везде и все успевает. — Поблагодарите от меня вашу супругу. — Он протянул руку, отломил кусочек и попробовал. На вкус хлеб был столь же замечательным, как на вид и на запах. — Ум-м-м… — промурлыкал Стрэнд. — Хотите кусочек? — Разделить с человеком хлеб-соль — это означало стать его другом.
— Нет, мне следует следить за весом, — ответил Соломон, усаживаясь рядом. Не только за весом, подумал Стрэнд. Соломон одобрительно кивнул, глядя на него. — Знаете, Аллен, а вы счастливчик.
— С чего вы взяли?
— Нет, я не о том, что вас вытащили из водоворота. Просто хочу сказать, вам повезло, что вы оказались в таком доме… Ну, вы поняли, что я имею в виду.
— Понял.
— Нет ничего на свете, чего бы Рассел Хейзен не сделал для своего друга, — сказал Соломон. — Да он последнюю кровь отдаст. Уж я-то знаю. Кому, как не мне, знать это. Он пятнадцать лет был моим адвокатом. В музыкальном бизнесе я, можно сказать, гигант, но в бизнесе как таковом, реальном, которым управляет фирма Рассела, — полный пигмей. А он носится со мной, точно я «AT и Т».[24] Да пару раз меня бы просто сожрали с потрохами, если бы не Рассел. Правда, самого его счастливчиком не назовешь. — Соломон осторожно осмотрелся по сторонам. — Полагаю, вам кое-что известно о нем?
— Ну, кое-что, — неопределенно отозвался Стрэнд. Настроения сплетничать у него не было.
— Он человек несчастный. Этим не удивишь, но у него есть куда более редкое качество. Он хороший человек. Хороший, но несчастный. Просто поразительно, как эти два качества уживаются в одном человеке. Лично я в этом плане стараюсь придерживаться разумного равновесия. — Соломон раскатисто рассмеялся. — Рассел боится, что сами вы просто не в состоянии о себе позаботиться. — Тут вдруг лицо его стало серьезным. — Он очень привязался к вам. Ко всей вашей семье. И не без причины.
— Просто потому, что одинок, да?
Соломон мрачно кивнул.
— Как-то ночью, выпив лишку, он рассказал мне о поворотном моменте, который предопределил всю его дальнейшую несчастную судьбу. Это случилось, когда он впервые сказал: «Да, отец». — Соломон поморщился. — Ох уж эти старые американские семьи!.. К счастью, сам я выходец из новой американской семьи… Нелли говорила мне, что приняла вас за еврея. — Он усмехнулся. — Послушай ее — так практически каждый в Америке еврей. А вы были женаты прежде?
— Нет.
— Сразу видно, — заметил Соломон. — Нелли — моя вторая жена. И последняя. И еще у меня двое совершенно ужасных детей. Не от нее, — поспешно добавил он. — Это всегда проблема — дети. Сплошные слезы… — Лицо его помрачнело. — А вы не стесняйтесь, говорите с Расселом почаще. Возможно, напишете потом справочник-пособие, вы же у нас человек образованный. Нечто вроде «Как воспитать людей двадцать первого века». Да он по тиражу Библию переплюнет. Так что оставайтесь здесь, дружище. Вам есть за что благодарить судьбу.
— Знаю, — ответил Стрэнд, хотя и не был уверен, что понял, за что именно, по мнению Соломона, он должен благодарить эту самую судьбу.
Соломон, задумчиво прищурившись, разглядывал его. Джордж Вашингтон обозревает свои войска. Вот только где это было, в Вэлли-Фордж[25] или Йорктауне?[26]
— А знаете, с учетом того, что случилось, вы очень неплохо выглядите, — заметил Соломон. — Ну, может, немного похудели. И у вас такой красивый загар.
— Врачи уверяют, что я могу дожить до ста лет.
— Вы хотите дожить до ста? — воскликнул Соломон. — Господи, какая скука!..
— Я тоже так считаю, — ответил Стрэнд, и оба рассмеялись.
— У меня был очень интересный разговор с вашим сыном, — заметил Соломон. — Умный мальчик. Он вам говорил, что с понедельника начинает работать на меня?
— Нет.
— Вот как? — Похоже, Соломон искренне удивился.
— Наверное, испугался, что я не одобрю его стремления работать в музыкальном бизнесе.
— А вы не одобряете?
— Просто не хочу, чтобы его постигло разочарование. Ведь там все зависит от случая. А о положительных сторонах этого бизнеса я имею самое смутное представление.
Соломон кивнул.
— Все это я ему объяснял. Прослушал его еще раз, пригласил на прослушивание несколько человек. Я ему сказал: эта дорога не усыпана розами. Это дорога сердечной муки и боли. Старая китайская пословица. И лишь один человек на десять тысяч способен пройти ее до конца. Это тяжелая жизнь, порой человеку приходится ждать годы, пока не наступит его час. Но еще хуже, когда этот час наступает — и все заканчивается провалом. Я прямо сказал Джимми, что у него есть определенное обаяние, голос вполне сносный, но ничего особенного или выдающегося в том, как он играет и поет, нет. И что его песни — те, которые он сочиняет сам, — ничуть не оригинальны. И еще сказал, что, на мой взгляд, у него маловато куража, электричества, той энергии, которая «заводит» зал, заряжает зрителей и делает исполнителя популярным.
— И как он это воспринял? — спросил Стрэнд.
— Как стойкий оловянный солдатик.
— И согласился работать у вас…