Интересно, подумал Стрэнд, что бы сказал Хейзен, узнав о стриптизерше в поезде и прогулке Ромеро по Нью-Хейвену?
— Что касается девочек, — сказал он, — то я никогда не видел Ромеро в женском обществе, ни здесь, ни в городе. Но миссис Шиллер, наша домоправительница, называет его своим любимчиком. Утверждает, что он обращается с ней как с настоящей леди, чего о других мальчиках не скажешь. И еще говорит, что он самый опрятный из мальчиков, которых ей доводилось видеть за все время работы в школе.
— Что ж, это добрый знак, — заметил Хейзен. — Вы согласны?
— Да, пожалуй. Очень добрый знак, — ответил Стрэнд.
Тут в павильоне появились члены обеих команд. Свежие, раскрасневшиеся после душа, они толпились вокруг буфета, с вожделением взирая на выставленное там угощение.
— Вы его видите? — спросил Хейзен. — Если он здесь, я сам его приглашу, лично.
— Не думаю, что он явится сюда, — сказал Джонсон. — Он первым вышел из раздевалки, и я слышал, как он сказал Роллинзу, что они встретятся позже, дома. Очевидно, чаепитие — не самое любимое его развлечение.
Тут Стрэнд заметил Роллинза — тот отходил от буфета с тарелкой, на которой высилась целая гора бутербродов. Он махнул ему рукой, и Роллинз приблизился к их столику. Он был смущен, точно его уличили в непомерном обжорстве. Затем Роллинз усмехнулся и прикрыл бутерброды широкой ладонью.
— Застигнут с поличным, сэр. Во всем виновата беготня на свежем воздухе. После нее разыгрывается зверский аппетит.
— Роллинз, — сказал Стрэнд, — это мистер Хейзен. Он помог твоему другу Ромеро устроиться в Данбери.
— Рад познакомиться, сэр. — Роллинз поставил тарелку на стол и пожал Хейзену руку. — Похоже, сегодня вы самый популярный в кампусе гость.
— Поздравляю вас с замечательной игрой, — сказал Хейзен.
— Спасибо, сэр. Мы не выиграли, но, с другой стороны, и не проиграли. Наверстаем свое позже.
— Надо сказать, ты сделал Ромеро отличную передачу, — заметил Джонсон. — Его бы точно блокировали, если б ты вовремя не вмешался.
— Что ж, мистер Джонсон, — ухмыльнулся во весь рот Роллинз, — у нас, игроков, одна задача. Делать вид перед всеми этими джентльменами, что помощь и взаимовыручка — наш девиз.
— Роллинз, — резко одернул его Джонсон, — настала самая пора тебе с твоим дружком Ромеро избавиться от этих ваших шуточек, которые всем изрядно поднадоели. Раз и навсегда.
— Извините, — тихо сказал Роллинз, — я ему обязательно передам. — И, захватив тарелку с бутербродами, он отошел к другим ребятам из команды. Ах, Роллинз, Роллинз, подумал Стрэнд. Смелый игрок, ночной пожиратель шоколадного печенья, еще один кандидат в сословие всадников…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава 1
Впервые за все время после возвращения Лесли из Аризоны я остался один. Она уехала в Нью-Йорк, и будет ездить туда каждую среду — заниматься с учениками из бывшей школы Кэролайн. После урока будет приезжать сюда и раньше одиннадцати вечера быть здесь не сможет. На этот раз она договорилась с директоршей, что переночует в ее апартаментах, находящихся в школе, а наутро, встав пораньше, должна успеть вернуться сюда к десятичасовым занятиям. Расписание поездов очень неудобное, а потому ей придется ехать в старом автомобиле, который одолжил нам Хейзен. Она до сих пор водит машину неуверенно, преодолеть два таких расстояния за сутки — для нее настоящее испытание, и она наверняка вернется со взвинченными до предела нервами и с головной болью. Ведь ехать по ночным дорогам, когда глаза слепят фары встречных автомобилей, — это не шутки. И эти поездки — не единственное, что ее раздражает. Болтовня и беготня всех наших мальчишек, дикие взрывы смеха, крики перед телевизором, стоящим в общей комнате, обмен дружескими тычками, завывание магнитофонов, доносящееся из комнат, — все это очень болезненно отражается на Лесли. А результат — морщинки в уголках глаз, морщинки в уголках рта, и она постоянно вынуждена прибегать к помощи аспирина и принимать на ночь либриум — довольно сильное снотворное, которое прописал ей врач.
Сам я словно разрываюсь на части и никак не могу решить, на пользу ей или во вред эти поездки к ученикам в город. Я знаю, что они ее стимулируют, а об одной двенадцатилетней девочке она отзывается в самых восторженных тонах и прочит ей будущее пианистки. Причем таких возвышенных ноток в ее голосе я не слышал уже давно. Лесли очень пессимистично взирает на перспективность занятий здесь, в Данбери. По ее словам, в школе нет ни одного мальчика, которого интересовала бы серьезная музыка. Для них существуют только рок и диско.
Даже в моменты, подобные этому, когда уже поздним вечером в доме воцаряется тишина, она беспокойно бродит по комнатам, передвигает мебель, обрезает засохшие цветы в вазах, садится полистать какую-нибудь книгу или журнал и тут же нетерпеливо отбрасывает их. А на пианино играет только днем, когда все мальчики на занятиях и в доме тишина. Как только удается выкроить свободное время, выходит писать маслом. Но возвращается домой с полотнами, на которых изображение замазано и перечеркнуто крест-накрест. Это означает, что она недовольна собой и работой.
Жилище наше по-прежнему выглядит пустоватым и неуютным временным убежищем. Лесли даже не повесила на стены свои картины — под тем предлогом, что будто бы ей неловко перед мальчиками. Они могут подумать, что она воображает себя настоящим художником. Хотя лично я не верю, что причина кроется в этом. Мне кажется, она мечтает бежать отсюда, хотя не признается в этом даже себе. А ее картины на стенах свидетельствовали бы о стремлении к постоянству.
Во время одной из поездок в Нью-Йорк она обедала с Линдой Робертс, и та сказала, что собирается во Францию на неделю или дней на десять, и пригласила Лесли с собой. Я сказал Лесли, что уверен — мистер Бэбкок ее отпустит. И что путешествие пойдет ей на пользу. Она, в свою очередь, ответила, что даже обсуждать это не желает. А когда я попытался переубедить ее, вспылила и стала обвинять меня в желании избавиться от нее. Я ответил, что это полная чушь, но она не успокоилась. С горечью вынужден признать, что по-своему даже рад ее временному отсутствию. Мне выдалась редкая за последние дни возможность спокойно посидеть и подумать, чем я сейчас и занимаюсь, за письменным столом. Делаю записи в дневнике, перебирая в памяти мелкие события этой осени.
В тот вечер, после матча, когда Ромеро выпала возможность впервые выступить за свою команду, мы поехали обедать в город, в гостиницу, где остановились Хейзен с Конроем. Ромеро, очень аккуратно одетый и даже при галстуке, сидел рядом с Кэролайн. Похоже, им было интересно друг с другом, и Хейзен, внимательно наблюдавший за ними, дал молодым людям возможность поболтать. Наутро, перед отъездом в Нью-Йорк с Лесли и Кэролайн, он сказал мне, что манеры мальчика произвели на него вполне благоприятное впечатление, и попросил разузнать у Кэролайн, что она думает о Ромеро. Но времени переговорить с ней у меня не было, а потому я попросил Лесли по возможности выяснить это.
Мебель из Нью-Йорка уже перевезли, и мы с Лесли можем спать в одной постели. Но после того, что произошло в Туре, мы стали укладываться, как можно дальше отодвинувшись друг от друга, каждый на своей половине. Вслух мы этого не обсуждали, но оба понимаем, что пришли к некоему окончательному решению в плане удовлетворения наших сексуальных аппетитов. Притворяться дальше, что удаление друг от друга не повлияло на наш брак, просто невозможно. Однако, несмотря на все это, сегодня утром проснулись и обнаружили, что лежим рядом, крепко обнявшись.
Стрэнд отложил ручку. Он писал уже более часа, сидя за старым письменным столом, освещенным лампой под зеленым абажуром. Он устал, но знал, что заснуть все равно не удастся, и, тихонько покачиваясь в кресле, сидел и смотрел в темное окно.
И вдруг из темноты ноябрьского неба начали падать снежинки. Первый снег… Свет во всем доме был выключен, шум беготни над головой, звуки радио и музыка из магнитофонов давным-давно стихли. Когда Лесли была дома, она с нетерпением дожидалась этого благословенного момента тишины. Обычно Стрэнд усаживался в кресло, читал или просто смотрел на огонь в камине, который разжигали, поскольку осенние ночи были прохладными, а газовое отопление на ночь отключали.
Ему вдруг показалось, что он слышит звук подъехавшей к дому машины. Судя по тарахтению мотора, то был старый «фольксваген», который водила Лесли. Он вскочил и подбежал к окну в надежде, что Лесли вдруг почему-то передумала ночевать в Нью-Йорке. Но никакой машины под окнами не было, лишь снег и здания кампуса, погруженные во тьму. И Стрэнд со вздохом вернулся к письменному столу.
Один раз он уже слышал этот звук, и тогда оказалось, что это Лесли приехала из Аризоны. Он так обрадовался, что опрометью бросился на крыльцо. И они упали друг другу в объятия, совершенно не думая о том, что их могут увидеть мальчики. Лесли так и сияла от радости, и по выражению ее лица Стрэнд понял, что в Аризоне все хорошо.
Они сидели на диванчике рядом, он обнимал ее за плечи. Было уже далеко за полночь, и Лесли рассказывала, как прошла поездка.
— Кэролайн уверена, все будет отлично. И колледж ей очень понравился — там очень все симпатично и ничуть не похоже на городской колледж, — и все девочки на ее этаже такие славные и приветливые… Что это мы с тобой все болтаем и болтаем без конца? Ведь не виделись всего каких-нибудь несколько дней, а столько накопилось, словно плотину прорвало!.. Возможно, нам следует чаще устраивать такие посиделки теперь, когда наши дети далеко?..
— Ну а что она еще говорила?
— Ах да, кстати, чуть не забыла, мистер Ромеро произвел на нее неотразимое впечатление.
— Расселу будет приятно услышать это, — сказал Стрэнд и вдруг почувствовал, что самому ему не слишком приятно. — Ну а чем же он произвел впечатление? Той бешеной пробежкой по футбольному полю?