— Зато у нас в доме спорам нет конца, — заметил Стрэнд. — Поверьте на слово.
— Что ж, это очень оживляет атмосферу. — Хейзен обернулся к Кэролайн. — Ну а вы, юная леди? Посещаете колледж?
Кэролайн засмеялась с набитым ртом.
— Если повезет, осенью поступлю. Через месяц оканчиваю среднюю школу. Хотя с моими отметками… — Она удрученно покачала головой.
— Так вы учитесь не в Ривер-Хай? — спросил Хейзен.
— О нет, это очень далеко. На другом конце города, — поспешно вставила Лесли.
— Папа говорит, там опасно. В ответ я всегда говорю ему: если не опасно для тебя, то и для меня тоже. — Девушка хихикнула. Вообще Кэролайн не отличалась особой смешливостью, просто в этот вечер на нее что-то нашло. Стрэнд решил, что сегодня дочери это простительно. — У нас состоялся всего один короткий спор. Я проиграла… после чего пришлось ходить в школу в десяти кварталах отсюда.
— Я, разумеется, читал обо всем таком, — сказал Хейзен. — О насилии и хулиганстве в школах, о том, как дети воруют друг у друга, об оружии и прочих подобных вещах. Но всегда воспринимал это с некоторой долей недоверия. Скажите, мистер Стрэнд, дела действительно… — Он умолк, не закончив фразы.
— Ну что вам сказать, — ответил Стрэнд, — на воскресную школу где-нибудь в Вермонте это мало похоже. Имеют место инциденты. Да, разные инциденты…
— И вы были… э-э… вовлечены? — подавшись вперед, спросил Хейзен. В голосе гостя звучал неподдельный интерес.
— Один или два раза, — сказал Стрэнд. — К примеру, в прошлом семестре один мальчик угрожал мне ножом. Обещал порезать, если я завалю его на экзамене. По сумме баллов он набирал всего тридцать два из ста возможных.
— И вы поставили ему хорошую оценку?
Стрэнд рассмеялся.
— Ну конечно! Раз уж он пошел на то, что угрожал учителю ножом, значит, она была очень ему нужна. Считаю, он ее заслужил. К тому же этот паренек не пытался украсть у меня велосипед.
Хейзен дотронулся до повязки на голове.
— Возможно, вы мудрее меня, — согласился он. — Скажите, работая среди всех этих злодеев, вы видите хотя бы проблеск какой-то надежды?
Стрэнд пожал плечами.
— Конечно. Хотя большинство из них обречены. Кончат плохо, причем случится это очень скоро. Но есть и другие. К примеру, учится у меня в старшем классе один пуэрториканец, мальчишка-недомерок, так он с раннего детства глотал книгу за книгой. Не далее как сегодня я прочел его работу. О Гражданской войне. И знаете, у него очень любопытная и оригинальная точка зрения на этот предмет…
— То есть? — спросил Хейзен. Похоже, он искренне заинтересовался.
— Ну, к примеру, он написал, что Гражданская война была большой ошибкой. — Заговорив о мальчике, Стрэнд тут же вспомнил круглое темное личико, всегда полуоткрытый рот, в котором сверкали белые зубы — то в радостной улыбке, то в дерзкой насмешке. — Он написал, что южанам надо было позволить идти своим путем. И что очень скоро они в любом случае дали бы свободу рабам, и, таким образом, были бы спасены миллионы жизней. Он считает, что Север и Юг были объединены искусственно, что Конфедерация являла собой довольно хлипкое образование и что все мы, и белые, и черные, лишь напрасно страдали целых сто лет. Эти взгляды, разумеется, расходятся с тем, чему его учили. И я буду вынужден предупредить его, что если он станет отвечать на вопросы перед советом попечителей таким же образом, то аттестата ему не видать.
— Ну и как, вы думаете, он отреагирует на это?
— Засмеется, и все. Ему плевать, пройдет он собеседование перед советом попечителей или нет. Ведь в колледж ему все равно не поступить. Единственное, что ему светит, — это работа мойщиком посуды или уборщиком улиц. Какая ему разница, что скажут члены совета попечителей?
— Прискорбно, не правда ли? — сказал Хейзен.
— Такова суровая правда жизни.
— А какую отметку вы поставили ему за это сочинение?
— «Отлично», — ответил Стрэнд.
— Вы, должно быть, не совсем обычный учитель…
— Это он не совсем обычный мальчик. А в другой работе он утверждал, что преподавание истории в школах есть не что иное, как полная ахинея. Любимое его словечко, «ахинея». Он написал, что причина и следствие во всех исторических процессах придуманы самими учеными-историками. Для того что было удобнее расфасовывать наше прошлое по аккуратным маленьким пакетикам в фальшивой обертке. Он вообще очень много читал, и по естественным наукам тоже, в частности по физике. Большой поклонник теории случайных событий… Полагаю, вы наслышаны о ней?
— Немного, — ответил Хейзен.
— По его мнению, все сводится к тому, что ничто в этой жизни не является или не являлось неизбежным. Всему виной чистая случайность — от столкновения частиц до процессов в политике и экономике. И совершенно не важно, где подобные «столкновения» происходят — в лабораторных пробирках или в дикой природе. Исходя из этой теории, считает он, промышленной революции никогда не случилось бы, если б на белый свет не родились десять человек. Второй мировой войны тоже не было бы, если бы Гитлера убили на фронте в семнадцатом году. Гражданской войны можно было бы избежать, если бы Линкольн решил продолжить карьеру юриста…
— Ну и какую же оценку вы поставили ему за это столь неортодоксальное философствование?
— «Отлично», — рассмеялся Стрэнд. — Возможно, потому, что его работа разительно отличалась от других. К тому же он довольно грамотен.
— А как вы считаете, он хотел бы поступить в колледж, если бы была такая возможность?
— Вряд ли. Как-то раз он признался мне по секрету, что и образование, на его взгляд, тоже полная ахинея. И хотя такие мальчики встречаются в нашей школе нечасто, именно благодаря им чувствуешь: дело того стоит.
— Понимаю, — кивнул Хейзен. На секунду он отнял холодный компресс от щеки, задумчиво и рассеянно оглядел его, снова прижал к лицу. — Много воды утекло с тех пор, как сам я учился. За это время, должно быть, многое изменилось. В самой системе образования, я имею в виду.
— А где вы получали образование? — спросил Стрэнд. Будучи главой семьи, он не мог позволить Хейзену все время задавать вопросы.
— Ну, как обычно, — небрежно ответил тот. — Йель, потом юридическое отделение Гарварда. Пошел по стопам моего уважаемого отца. Который, кстати говоря, и слыхом не слыхивал о теории случайных событий.
— Правящий класс, — вставил Джимми. — Колыбель правителей и политиканов. Могильщик Америки.
— Джимми! — одернула сына Лесли. — Не смей грубить и портить настроение людям.
— Возможно, Джимми прав куда больше, чем осознает, миссис Стрэнд, — заметил Хейзен.
А он, похоже, не столь уж уверен в себе, подумал Стрэнд. Да и вообще, если присмотреться, мало похож на человека, который хорошо спит по ночам. И дело тут вовсе не в повязке вокруг головы.
Раздался звонок в дверь, и Джимми пошел открывать.
— Наверное, доктор Принз, — сказала Лесли.
— Должно быть, он замечательный врач, — заметил Хейзен. — Визиты на дом в такой поздний час…
— Он мой старинный приятель, познакомились еще в колледже, — пояснил Стрэнд.
— У меня тоже есть несколько школьных друзей, которые стали врачами, — сказал Хейзен. — Но стоит захворать, и они либо приглашают к себе на прием, либо отправляют лечиться в больницу.
В комнату ворвался доктор Принз, худенький подвижный человечек в очках с толстыми стеклами и усталым взглядом. Он играл на скрипке — кстати, очень неплохо, — и раза три-четыре в год у них в доме устраивались музыкальные вечера, где он, Лесли и еще один врач-музыкант играли трио.
— Аллен, Лесли, привет, — сказал он. — Ну, что тут у вас на сей раз?
— На мистера Хейзена напали, — ответил Стрэнд. — Лесли оказала первую помощь.
— Нью-Йорк!.. — Доктор Принз издал нечто вроде неодобрительного фырканья. — Не могли бы вы пройти со мной в ванную, мистер Хейзен? Мне нужен яркий свет.
— Конечно, — ответил Хейзен.
Принз внимательно следил за тем, как Хейзен, поднявшись из-за стола, сделал несколько шагов по комнате. Увидев, что тот не шатается, одобрительно кивнул.
— Если вам нужна помощь… — начала было Лесли.
— Если понадобится, позову, — сказал Принз, бережно взял Хейзена под руку и вывел из комнаты.
— Надеюсь, Джерри не забыл захватить с собой обезболивающее, — встревожилась Лесли.
— Конечно, нет, — успокоил жену Стрэнд. — Я предупредил его по телефону. Сказал, что, возможно, придется наложить несколько швов.
— А он довольно храбрый, этот мистер Хейзен, — заметила Кэролайн. — Если б мне стали накладывать швы, я бы уже взвыла на всю квартиру.
— Может, ему просто не нравится звук собственного голоса, — съехидничал Джимми.
— Да тише вы! — шикнула на детей Лесли. — Он еще в ванную не успел зайти.
— Минимум сто тысяч долларов в год, — заметила Элеонор. — Видела таких у нас в конторе. Стоит попасть в эти сферы, и твой собственный голос кажется музыкой небес.
— Сколько бы он там ни зарабатывал и чем бы ни занимался, — заявил Стрэнд, — мне нравится, как держится этот человек.
— Вот что я вам скажу, — в очередной раз хихикнув, шепнула Кэролайн. — Одно мне нравится определенно: то, что я не лысая. Знаете, до сегодняшнего дня я просто не представляла, до чего украшают человека волосы.
— Да уж, ему здорово повезло, что ты оказалась под рукой, — сказал сестре Джимми. — Кстати, мог бы предложить тебе купить новую ракетку. Это как минимум.
— Все вы просто безнадежный народ, — вздохнула Лесли. — Нам одолжения не нужны. Ну что, подавать десерт?
Они уже допивали кофе, когда в гостиной появились Хейзен и доктор Принз. У Хейзена на голове красовалась новая повязка, похожая на тюрбан, левая щека была заклеена толстым белым пластырем. Он был бледен, и Стрэнд решил, что перевязка была не из легких. Тем не менее Хейзен улыбался — словно для того, чтобы убедить гостеприимных хозяев, что с ним все в полном порядке.
— Залатали, — объявил Принз. — По крайней мере на время. Предупреждаю: будет болеть голова. И скажите своему лечащему врачу, что неплохо было бы сделать рентген черепной коробки, прямо завтра. Убедитесь, что в доме есть запас аспирина. А на ночь обязательно примите снотворное. Одну таблетку. Вам это необходимо. И, — Принз мрачно усмехнулся, — не смотритесь утром в зеркало.