Я рассказал матери о своей проблеме. Она пришила под плечи моей рубашки подкладки из кусков скатерти, но это лишь слегка облегчило мои муки.
Однажды наш офицер проходил вдоль строя с проверкой. Он выхватил винтовку из моих рук, откинул затвор и заглянул в ствол — на предмет пыли. Удовлетворив любопытство, он вернул мне винтовку, но тут заметил пятно на моем правом плече.
— Чинаски! — указал он. — Из твоей винтовки вытекает масло!
— Так точно, сэр!
Так проходил семестр за семестром, но болезнь прогрессировала. Фурункулы были уже размером с грецкий орех и сплошь покрывали мое лицо. Я страшно стыдился. Иногда, находясь дома, я заходил в ванную, становился перед зеркалом и выдавливал один из фурункулов. Желтый гной тонкой струйкой выстреливал на зеркало и стекал по его поверхности, оставляя в своем шлейфе маленькие беленькие катышки. Эта отвратительная картина зачаровывала меня — столько всякой гадости находилось внутри фурункула. Но, с другой стороны, я знал, как неприятно остальным людям смотреть на меня.
Должно быть, кто-то из руководства школы намекнул отцу на это обстоятельство, и в конце семестра он забрал меня из Челси. Теперь я лежал на кровати, и мои родители натирали меня мазями. Среди прочего было одно коричневое вонючее средство. Отец предпочитал врачевать меня именно им, потому что оно жгло. И при этом он настаивал на том, чтобы я держал его на себе дольше, намного дольше, чем рекомендовала инструкция. Однажды он заставил меня продержаться почти всю ночь, в конце концов, я заорал, бросился в ванну и с трудом смыл впитавшуюся мазь. Я весь горел. Ожоги были на моем лице, спине и груди. Остаток ночи я просидел на краю кровати. Лечь я не мог.
Ко мне в комнату вошел отец.
— Я, кажется, сказал тебе: не смывать мазь!
— Посмотри, что случилось, — ответил я.
Пришла мать.
— Этот ублюдок не хочет поправляться, — пожаловался ей отец. — Почему именно у меня такой сын?
Мать потеряла работу. Отец продолжал уезжать каждое утро на своем автомобиле, будто бы на работу.
— Я инженер, — говорил он всем.
Ему всегда хотелось быть инженером.
А мне выдали медицинскую карту и направили в лос-анджелесскую окружную больницу. С этой картой я сел в трамвай № 7, заплатил семь центов за проезд, прошел в конец салона и сел на свободное место. Мне было назначено явиться в больницу к 8:30 утра.
На следующей остановке в трамвай вошла женщина с ребенком. Женщина было толстая, а ее сыну года четыре. Они разместились позади меня. Трамвай поехал дальше. Я сидел и смотрел в окно. Мне нравился этот трамвай № 7. Ехал он быстро, раскачивался в разные стороны, а снаружи светило солнце.
— Мама, — услышал я голос малыша позади себя, — а что у мальчика с лицом?
Женщина не ответила.
Малыш повторил свой вопрос.
И снова женщина промолчала.
Тогда парень заорал:
— Мама! Что у этого мальчика с лицом?
— Заткнись! Я не знаю, что у него с лицом!
На проходной меня направили на третий этаж. Там у самого входа за столом сидела сестра. Она записала мое имя и сказала, чтобы я присаживался. Вдоль стен коридора тянулись длинные ряды зеленых металлических стульев. На них лицом к лицу сидели пациенты: мексиканцы, белые, черные, вот только что азиатов не было. Чтива никакого не было. Некоторые пациенты просматривали вчерашние газеты. Я стал разглядывать присутствующих. Народ был разношерстный: толстые и худые, коротышки и рослые, старые и молодые. Никто не разговаривал, и все выглядели измученными. По коридору шныряли санитары, иногда проходили медсестры, но доктора не показывались. Прошел час, за ним другой. Никого из пациентов не вызывали. Я отправился на поиски воды. По пути я заглядывал в кабинеты врачей. Но все они были пусты — ни пациентов, ни докторов. Никого.
Я подошел к сестре, которая вела учет пациентов. Она просматривала толстенную книгу с именами больных. Зазвонил телефон. Сестра подняла трубку.
— Доктора Минена еще нет, — сухо ответила она и дала отбой.
— Извините, — обратился я к сестре.
— Да?
— Докторов еще нет. Можно мне прийти попозже?
— Нет.
— Но здесь же никого нет.
— Доктора на вызовах.
— Да, но мне назначено на 8:30.
— Здесь всем назначено на 8:30.
Она показала на сидящих — около 50 человек.
— Ну, вы же внесли меня в список ожидающих, так что я вернусь через пару часов, возможно, тогда здесь появится какой-нибудь доктор.
— Если вы уйдете сейчас, то автоматически потеряете свой талон на сегодняшний прием. Вам нужно будет прийти завтра, если вы, конечно, нуждаетесь в лечении.
Я вернулся на свой стул. Все замерли в ожидании, никто не протестовал. И все вокруг погрузилось в оцепенение. Лишь изредка проходили две-три сестрички, посмеиваясь на ходу. Один раз они толкали перед собой инвалидную коляску, в которой сидел мужчина. Обе ноги у него были плотно забинтованы, а когда коляска проезжала мимо меня, то я заметил, что у мужика нет уха: только черная дырка, разделенная на несколько маленьких отсеков, будто бы в ушную раковину забрался паук и сплел там свою паутину. Прошел час. Полное затишье. Еще час. Два часа. Мы ждали. Вдруг кто-то сказал:
— Доктор!
Человек в белом халате быстро зашел в один из кабинетов и закрыл за собой дверь. Мы были настороже. Ничего. В кабинет вошла сестра. Мы прослушали ее смех. Потом она вышла. Пять минут минуло. Десять. Дверь распахнулась, и вышел доктор со списком в руке.
— Мартинес? — прочитал он. — Хосе Мартинес?
Старый тощий мексиканец поднялся со стула и поплелся к доктору.
— Мартинес? Ну, Мартинес, дружище, как ты?
— Болен, доктор... Похоже, мне конец...
— Ну-ну... Заходи...
Мартинес засел там надолго. Я подобрал брошенную кем-то газету и попытался читать. Но у меня на уме, да и у всех, пожалуй, был один Мартинес. Когда он выйдет оттуда, кто будет следующим?
И тут Мартинес закричал:
— АХХХХХ! ОХХХХХ! ОСТАНОВИТЕСЬ! УХХХХХ! ГОСПОДИ! ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАНОВИТЕСЬ!
— Сейчас, сейчас, это не больно... — уговаривал доктор. Мартинес снова завопил. В кабинет вбежала сестра. Вскоре крики стихли. Мы таращились на черную тень за полуоткрытой дверью. Затем в кабинет проследовал санитар. Через некоторое время Мартинес вновь подал голос, но теперь это были булькающие звуки. Наконец сестра и санитар вывезли его из кабинета на носилках. Мартинес лежал под простыней, но он был жив, потому что простыня не закрывала его лица. Сестра с санитаром потолкали носилки в конец коридора и скрылись за дверьми, которые открывались на обе стороны.
Доктор пропадал в кабинете минут десять, потом снова появился в дверях со списком в руке.
— Джефферсон Уильямс, — объявил он.
Никто не откликнулся.
— Есть Джефферсон Уильямс? — спросил он.
Ответа не последовало.
— Мэри Блэксорн?
Опять мимо.
— Гарри Льюис?
— Да, доктор?
— Заходите, пожалуйста...
Прием проходил очень медленно. Доктор осмотрел еще пять пациентов и покинул свой кабинет. Он подошел к столу, за которым сидела сестра, которая записывала наши имена, закурил сигарету и проговорил с ней пятнадцать минут. Вид у него был очень умного человека. Правая часть его лица подергивалась, волосы рыжие с проседью. Еще у него были очки, которые он во время разговора то снимал, то одевал. К ним подошла другая сестра и подала доктору чашку кофе. Доктор сделал глоток, потом свободной рукой толкнул одну створку двери в конце коридора — и был таков.
Сестра поднялась из-за своего стола и, называя наши имена, вернула каждому его медицинскую карту.
— На сегодня прием окончен. Если желаете, можете прийти завтра. Время явки проставлено в ваших картах, — объявила она после раздачи.
Я заглянул в свою карту, там стояло — 8:30.
30
На следующий день мне повезло — меня вызвали. Доктор был уже другой. Я зашел, разделся и сел на край смотрового стола. Доктор направил на меня жаркую лампу с белым светом и осмотрел.
— Хмммм, хмммм, — мычал он, — о-хо-хо...
Я не шевелился.
— И как давно это у тебя?
— Года два. Чем дальше, тем хуже.
— Ай-я-яй, — качал головой и продолжал осмотр. — Так, значит, ты сейчас приляг на живот и полежи, а я скоро вернусь.
Через некоторое время кабинет наполнился людьми. Все они были доктора. По крайней мере, они выглядели и разговаривали, как доктора. Откуда взялось их столько? Я-то думал, что с докторами в лос-анджелесской окружной больнице туго.
— Acne vulgaris. Самый тяжелый случай, какой мне приходилось наблюдать за всю мою практику!
— Фантастика!
— Невероятно!
— Посмотрите на лицо!
— А шея!
— Я только что осматривал пациентку с идентичным диагнозом, молодую девушку. У нее поражена спина. Она плакала и говорила мне: «Как же я теперь смогу познакомиться с мужчиной? Моя спина навсегда будет изуродована шрамами. Я не хочу жить!» А теперь посмотрите на этого человека. Да если бы она увидела его, то поняла, что ей грех жаловаться на судьбу!
«Придурок ебаный, — подумал я. — Что, не понимает, что я слышу все, что он тут несет?»
Как человек становится доктором? Или им может быть любой?
— Он спит?
— Почему?
— Уж больно спокойный.
— Нет, я не думаю, что он заснул. Ты спишь, дружище?
— Да.
Они продолжили осмотр, освещая горячим белым светом пораженные участки моего тела.
— Перевернись.
Я перевернулся.
— Посмотрите, поражена даже внутренняя полость рта!
— Ну, так как будем лечить?
— Электроиглой, я думаю...
— Да, несомненно, электроиглой.
— Правильно, иглой. На том и порешили.
31
На следующий день я сидел в коридоре на своем железном стуле зеленого цвета и ждал, когда меня вызовут. Напротив меня расположился толстый мужчина. Что-то непонятное происходило с его носом. Он был очень красный, облупившийся, весь влажный, слишком толстый, непомерно длинный и с отвратительными наростами. Наверное, это была реакция на какое-нибудь раздражение. Я старался больше не смотреть на этот взбесившийся нос. Мне не хотелось, чтобы мужчина заметил мой взгляд. Уж я-то представлял себе его переживания. Но внешне, казалось, красноносый чувствовал себя в