Хмурь — страница 11 из 55

– Я не знаю, – тихо говорит Гном, – но я уже видел такое. Одни болотцы говорят, это духи жилья, другие – что это духи предков тех, кто тут жил. Поселок умер, люди разбежались, болото поедает землю и выгоняет предков из праха, а воздух над ним такой тяжелый, что духи не могут по нему уйти в другие места.

– Почему они смотрят на меня? – нервничает Кривой. – На вас почему не смотрят?

– Нас они не чуют, – просто говорит Гном. – Нас не хранят никакие духи.

Туманные головы поворачиваются вслед за Кривым, и тот пинает лошадь по бокам, громко шепча: «Мрак раздери, мне ж тут еще возвращаться…», а потом добавляет что-то неразборчивое.

Осиротевшие духи так на нас подействовали, что мы едва не сбились с пути, набросив хороший крюк, и вернувшись на нужную дорогу только к полудню. А ближе к закату услышали наконец впереди звуки человеческого жилья.

* * *

Мы шагом едем по длинной узкой улице, мимо хлипких скрипучих домов и маленьких подворий, не обнесенных заборами. Повсюду у дверей валяется скудная утварь, под многими окнами выложены камнями кострища. Пахнет крупяной похлебкой. Где-то визжат играющие дети, и в сыром воздухе их голоса кажутся зловещими.

Неподалеку от большого дома, к которому выводит дорога, вытоптана в земле поляна. Там сидят женщины, помешивают что-то в глиняных мисках. Они худые и маленькие, как болотные духи. На их лицах – сосредоточенное и торжественное выражение, словно тут совершается некое таинство. Впечатление портит оборванный вид женщин, их застиранные-заштопанные платья, грязные босые ноги, въевшаяся пыль на шеях и лицах.

Они все простоволосые. Женщины в Полесье никогда бы не вышли из дому с непокрытой головой, такое пристало разве что девицам в дни гуляний.

Дикарки бесстыдные. Я отворачиваюсь. Под ногами наших коней путаются тощие черные куры, такие мелкие, что вначале я принял их за галок.

Кривой поглядывает по сторонам так пришибленно и виновато, словно наладился что-то стибрить. Что можно взять у болотников – ума не приложу. Глиняную посуду и бабу лохматую?

– Чего? – спрашиваю я, думая, что Кривой не ответит, и он не отвечает.

Женщины на нас не глядят. Кажется, даже если б Гном всей своей полуварочьей статью ворвался на лошади прямо в круг, где женщины возятся с посудой, и тогда бы они продолжили очень внимательно разглядывать свои миски и переговариваться друг с другом – о чем-то явственно пустом, но дающим повод считать себя очень занятыми. Настолько занятыми, чтобы не замечать чужаков. Даже полуварку, на которого таращатся все и всегда.

А вот другие болотники на нас смотрят. Детские голоса понемногу стихают, ребятня стайками вытягивается из-за скрипучих домов. Они пялятся на нас так восторженно и недоверчиво, словно мы едем по поселку голышом. Следом за нами по улице идут мужики. Я спиной чую их тяжелые, выжидающие взгляды.

Зря мы так нахально поехали к большому дому. Нужно было остановиться, поздороваться с местными. Но Гном сказал – нет, чужакам нужно сразу идти говорить с вожаком, иначе только хуже будет.

Однажды в обители, когда выучней вели купаться к реке, меня цапнул за ногу ящер-прыгун. И потом долго таскался за нами, держась на безопасном расстоянии. Птаха тогда съязвила: «Ящер в Накера влюбился, почуял родную змейскую душу!». А Оса, учившая нас звероведенью, назвала Птаху беспамятной дурой, потому как прыгуны – ядовитые хищники, и ящер ходил за мной в ожидании, когда я сдохну от укуса. К великой его печали, мне даже не поплохело, я только почесался немного – яд был слишком слабым для человека.

Почему я вспоминаю про это теперь, когда мы едем по Болотью во влажной серой дымке, под тяжелыми, выжидающими взглядами мужчин?

Останавливаемся у большого дома. Гном колотит в било: «Бом-м, бом-м!», а я задираю голову и рассматриваю это темно-серое бревенчатое безобразие, украшенное узорчато сложенными ветками, пучками сухих трав и вязками маленьких перчиков.

«Бом-м, бом-м!»

Звенит в ушах, восторженно пищат детишки, начинают громче переговариваться женщины, и мне вдруг кажется, что сейчас они набросятся на нас со всех сторон – и мужики, и бабы, и детвора, и даже глиняная посуда, и всех нас замотает в тугой кокон этим звонким «бом-бомом», и пойдет плясать по болотам гигантское веретено, разбрызгивая красную глину, выхватывая спавших в земле жуков, пугая куликов и зубастиков.

«Бом-м, бом-м!»

Плывут перед глазами вязки красных перчиков и узоры из веток, серая дощатая голова большого дома наклоняется ко мне и дружелюбно принюхивается, трепеща дракошковыми вибриссами, подмигивает закрытыми ставнями, открывает в хохоте щербатый рот двери и облизывает порог тощим языком. В руках язык держит длинный кувшин, из кувшина валит синий дым.

Гном прекращает колотить в било. Тощий мужик с кувшином остается стоять на пороге большого дома. Я трясу головой.

– Шт-вм-нд, – доносится до меня сквозь еще звучащий в ушах «бом-м», а следом я слышу ответ Кривого.

Слышу четко, но ничего не понимаю, не узнаю слов, они потеряли смысл.

– Хма-ар-ри? – режет уши голос тощего мужика.

«Бом-м» становится тише, голоса людей тонкими колючками взрезают воздух и застревают в нем длинными каплями. Какой-то ребенок ликующе и пронзительно визжит. Я зажмуриваюсь, но от этого меня тут же начинает мутить.

– Бдет пи-ир-рованье!

Вокруг орут уже все, радостно и громко. У меня перед глазами мелькают цветные пятна, яркие перчики на шее большого дома, вывороченные из земли жуки и пятна глины. Я ложусь на шею лошади, со второй попытки перекидываю ногу через седло и сползаю животом по ее боку, сначала медленно, а потом – очень быстро, и в пятки меня больно бьет земля.

– Пи-ир-рованье!

Из-за большого серого дома осторожно выглядывает огромная кочка и тут же прячется, увидав, что я заметил ее. Над острой серой крышей торчит пучок травы. Кто-то кладет руку мне на плечо, я оборачиваюсь и почти утыкаюсь носом в ворот рубахи, поднимаю взгляд выше и вижу обеспокоенное лицо Гнома. Я пытаюсь сказать ему, что со мной не всё в порядке, что «бом-м» не хочет покидать мою голову, но тут сбоку мелькают цветные шнурки в черных волосах, и я понимаю, что сказать нужно совсем другое, нужно предупредить, что Лисицу отсюда не выпустят…

Гном несколько раз встряхивает меня за плечи, и где-то в этой тряске из моей головы выпадает звук била, сыпется наземь и зарывается в землю, и теперь его оттуда может выкопать только хорошо раскрученное веретено.

Я тру лицо руками. Ну и дичь. Смотрю туда, где мелькали черные волосы с цветными шнурками. Не шнурки это вовсе, а ленты, и волосы не черные, а темно-серые, как доски старого дома. И девица незнакомая, худосочная и мелкая, как все они, жители болотного края. На плече у нее грузно сидит большая серо-белая птица с синими крыльями.

– Ничего, – говорит Гном, по-своему поняв моё чумное состояние, – на пировании воспрянешь.

– Ага, – с трудом отвечаю я и еще раз смотрю на большой дом.

Разумеется, из-за него не торчат никакие кочки.

* * *

Само «пир-рование» и пара дней после него теряются в ленивом тумане – пьяном? сонном? Ненастоящем. Мне кажется, будто я, как дракошка, одновременно нахожусь и в солнечном мире, и на Хмурой стороне. Может, это оттого, что Болотье такое серое, на небе всё время лежат облака цвета дыма, а вокруг – тощие деревья, тощие дома, тощие люди, всё и все такие шаткие, словно вот-вот с треском сломаются. Почти у всех взрослых мужиков не хватает руки, ноги уха, глаза, и это делает болотцев еще несчастнее, мельче, незаметней. Яркие пятна – только вязки перчиков на домах да редкие кусты с бело-розовыми цветами вдоль тропок, да еще ленты в волосах у девок. И мягкие коврики над койками в домах. Обстановка там скудная, жалкая, но коврики – большие, цветастые, нарядные, словно и не отсюда. А может, и правда, не отсюда?

Если бы хмурей хранили духи, я бы подумал, что это дух действий преподносит мне урок: не хватало тебе варочьих машин в Полесье, рванул оттуда подальше? Ну и как тебе, нравится, доволен?

– Дайте бр-ражки! Кр-ружку бр-ражки!

Говорящая колпичка – еще одно яркое пятно. Та самая, серо-белая и синекрылая. В Полесье такие птицы тоже есть, их привозят торговцы из Порожек и продают пастухам. Откуда и зачем взялась эта птица здесь – не представляю, у болотцев никаких стад нет, немногочисленные козы пасутся у ограды. Быть может, колпичка отбилась от пиратского судна – очень уж странно она разговаривает, хотя рядом с Болотьем морей нет, есть только Средьземное озеро, слишком маленькое для лихого водного разбоя.

Птица ходит за мной, словно привязанная, даже когда её хозяйки поблизости не видно.

Гном, решительно оттерев меня от всего, что касается задания, каждый день после утреннего прави́ла делает лицо сундуком, вешает на лоб озабоченные складки и уходит. Бродит по поселку, с кем-то говорит, что-то высматривает меж домов и деревьев, временами надолго пропадает. Я не спрашиваю Гнома ни о чем – знаю, сам всё расскажет рано или поздно. А пока я пользуюсь свободным временем, чтобы узнать побольше об этих краях – может, получится утвердиться в моём предположении о том, зачем Болотье вдруг понадобилась Полесью. К счастью, мне есть кому помочь.

– Туча пр-риплыла, припёрлась горбатая р-рыба! – орет колпичка. Стоит на земле и орет, растопырив крылья.

Присаживаюсь, протягиваю руку, птица тяжело запрыгивает на нее, крепко цепляется лапами в запястье, сминая рубашку. Больно, между прочим, и царапуче.

Вокруг снуют местные, спешат по своим делам, почти не задерживая на мне взгляда. Некоторые кивают, я тоже им киваю, хотя в лицо никого не узнаю. Не люблю смотреть людям в глаза, потому плохо запоминаю лица. Для этого нужно делать усилие: не отвести взгляд, не уйти в свои мысли, разглядеть чужое лицо, отметить в нем какие-нибудь особенные черты: торчащие зубы, красные прожилки на носу, родинку, шрам, бегающие глаза… В Болотье, где взгляд притягивают бесстыдно обнаженные проборы простоволосых женщин, запоминать людей еще труднее. Тут я вообще стараюсь смотреть в землю.