Хочется надеяться, что энтайцы не такие умные, как я. Ха-ха.
Сегодня им хотелось узнать всё, что я помню про четвертый год учёбы, а мне хотелось слать их во мрак, носиться по испытальне, требовать встречи с Гномом и Тучей, и еще бадейку бражки, только нормальной, а не отравленной. Поскольку уже много дней наши встречи проходят довольно мирно, разве что с парой уколов шилом для острастки, энтайцы сначала растерялись, и мне даже стало немного жаль их.
Но опомнились они быстро, и дальше мне было жаль уже себя.
Валяюсь на высоком столе, для порядка дергаю привязанными ногами. В голове слегка шумит, на шее запеклась кровь, тело пытается ползти вбок по наклонной столешнице. Кажется, меня собираются к ней прибивать. Как я на это согласился, чем думал?
Высокие, поджарые темно-коричневые деревяшки возятся у другого стола. Он вежливо подает им какие-то предметы, шурша гибкими тонкими ветвями. Удивительное растение, никогда бы не подумал, что положение веток может так явственно выражать подобострастие. Другие ветки – толстые, серые, напитанные солнечным светом, воткнуты в маленькие дупла на стенах. Свет от них совершенно ровный и немного туманный, из-за этого силуэты энтайцев кажутся призрачными, словно я нахожусь на Хмурой стороне.
Тоскливо сжимается в груди. Близок локоть, да не укусить… Но попытка не пытка. Вдруг это того стоит?
Я не был на Хмурой стороне после той истории с сиренами и танством. Не случалось надобности. Сначала мы с Хрычом долго добирались до обители, потом я шатался по двору и галерейкам, убивал время в тренировочных комнатах, собирал грибы в лесу, пару раз ездил в ближайшие поселения. Много дней провел в рыбацком домике – неподалеку от обители, на одном из островов. А потом старый Пень, возивший мне припасы, велел собираться и двигать на встречу с управителем.
Конечно, я думал о Хмурой стороне и о том, как она меня встретит. Прийти туда снова мне очень хотелось, как всегда, но вместе с тем было немного боязно – случается такая неловкость между людьми, через много времени после какого-нибудь неудачного случая, когда каждый из них не знает, как теперь поведет себя другой.
В любом случае, Пёрышко мне пока не выдавали, так что прийти я никуда не мог.
…С влажным хрустом расходятся дверные руки-крючья, впускают еще одного энтайца. Он подходит к столу и останавливается прямо надо мной, смотрит на меня темными выпуклыми глазами, блестящими, словно жуки. Скалится обточенной корой на губах – вот это что-то новенькое!
– Что, ты в детстве мечтал стать хищником? – интересуюсь я. – Пришел чего-нибудь погрызть? Или состязаешься с бобрами, кто быстрей плотину построит?
Между острых зубов деревяшки проскальзывает ярко-красный язык, свешивается из пасти, длинный, как у медведя. Голые руки – с виду совершенно беспомощные. Тонкие, как палки, с узловатыми крупными локтями, язык кажется едва ли не толще их, и есть в этом что-то зверски непристойное.
От второго стола что-то скрипят по-древесному. По голосу я узнаю кривобокого тугодума с желтой татуировкой на лбу. Стоящий надо мной энтаец шамкает губами – деревяшки делают так, задумываясь, но из-за вырезанных «зубов» у него получается хищное щелканье.
– А с тебя не сыплются короеды, когда ты так делаешь? – спрашиваю я.
Черные глаза-жуки смотрят на меня без всякой злобы, в них есть только любопытство. Ну и правильно, разве дерево может обижаться?
Энтаец защипывает длинными пальцами складку кожи между моим плечом и шеей, тянет её вверх, словно хочет рассмотреть получше, а потом неуловимо-быстрым движением остро заточенного когтя пробивает насквозь.
Псина добирается до меня ночью, когда энтайцы расходятся на подпитку в свои чаны с водой. Я лежу на столе в луже подсыхающей крови и даже моргать могу с трудом. В щелястых окошках давно уже темно, и я не вижу кочек, которые в них заглядывают. Стол с гибкими ветками изображает какой-то танец, и я думаю, что ему стоило бы съездить в город на ярмарку, потому что он танцует очень занятно, и ему наверняка накидают монет. Столу подошла бы расшитая цветами рубашка вроде тех, что носят варки. Я хочу сказать ему что-то хорошее, но не могу говорить, потому что мой язык поссорился со мной и хочет стать морской рыбой. Ему не нравится Энтая, потому что тут нет моря, ему нравится Подкамень и варочьи расшитые рубашки, и если стол увезет нас отсюда на ярмарку, то мне придется посадить свой язык в обоз до Подкамня.
Потом я вспоминаю, что в Энтае нет городов, а значит, стол будет танцевать только здесь и на дне озера, и кочки будут ему махать хохолками, а мой язык станет рыбой и подпоёт.
Я чувствую, как Псина возится с веревками-ремнями, которые удерживают мои ноги, и хочу сказать ему, что этого не надо делать, потому что у него руки холодные, как морской язык, и я наверняка сползу со стола, если его гибкие ветки меня не удержат. Но я не помню, что нужно делать, чтобы заговорить, поэтому Псина продолжает возиться, трепать меня, потом хлещет по щекам, и это очень зря, потому что голова у меня дергается, и я не могу неотрывно смотреть в щелястое окно. Кочки с хохолками там, я знаю, они просто притворялись варками, их выдали вышитые рубахи, задравшиеся на поросших травой боках.
Собиратель втыкает мне в руку что-то холодное. Наверное, это гибкая ветка стола, который убежал из-под стены с появлением Псины. Теперь он прячется под моим столом, чтобы уехать в обозе вместе со мной, когда я выберусь отсюда и поеду к морю. Я начинаю смеяться, потому что вместе с танцующим столом нам не уехать из Энтаи, так что мне придется сжечь стол, чтобы он меня не выдал, и он будет очень смешно гореть, танцуя.
Псина что-то орет, тряся меня за плечи.
– Осторожней, мраково семя, – слышу я свой голос и удивляюсь, откуда он тут взялся.
Собиратель отступает. Садится на высокий пенёк у стола, на второй кладет мешок, на третьем что-то раскладывает. Я продолжаю смотреть в окно. Я вглядываюсь во тьму с таким напряжением, что у меня слезятся глаза. Иногда мне кажется, что я вижу шатающийся куст-хохолок огромной кочки, а иногда не кажется.
– Ты готов? – спрашивает Псина.
Наверное, прошло очень много времени. Я даже стал сомневаться, была ли кочка, танцевал ли стол у стены. Но теперь я уже, пожалуй, смогу подняться на ноги.
Киваю. Псина достает иглу из моей руки и заклеивает ранку листом, откладывает наполненный чем-то бурдюк, соединенный с иглой при помощи какой-то трубки. В темноте испытальни бурдюк похож на бычий пузырь.
– Что это? – спрашиваю, с трудом шевеля губами.
– А? – Псина оглядывается на странное приспособление и, кажется, кривит губы. – Один из итогов учения, которым вы пренебрегаете. Не бери в голову.
Сажусь на столе, ноги и ладони противно липнут к нему. Даже сидя, шатаюсь. Наверное, нужно собраться с силами и встать. Псина клеит на меня горячие листья с тонкими усиками, проверяет, как они держатся. За ухо цепляет что-то холодное и слизкое. На одном из пеньков лежит склянка, куда собиратель наскреб моей засохшей крови. Не представляю, что он собирается с ней делать.
А впрочем, всё равно, пускай хоть суп варит.
– Вот, – Псина достает из мешка маленький толстый гонг. – Самый низкий, который нашел. Ты готов?
Оглядываюсь на дверь, для чего приходится обернуться половиной тела. Как же всё болит.
– Нет. Но какая разница?
Псина бьет в гонг: «Бом-м». За окном рябит, поднимается куст-хохолок, а за ним следом – затылок большой кочки. Сильно зажмуриваю глаза, открываю. За окном рябь, потому что ветер гонит сюда море с говорящими рыбами.
Бом-м! Псина хватает меня за руку выше ладони, что-то бормочет, отсчитывает. Потом трогает слизкую штуку у меня за ухом, наклоняется, разглядывает наклеенные на грудь листы с усиками, оттягивает веко и что-то там высматривает, а стол с гибкими ветками шуршит под стеной. Он тоже хочет подойти и посмотреть, но стесняется ходить. «Вот они и пришли за тобой», – поют говорящие рыбы, а кочка с хохолком смеётся, потому что рыбы не могут ходить.
– Ого! – приговаривает Псина. – Ага!
Бом-м! Темные листики на стенах уговаривают танцующий стол не быть букой и надеть на рыбу рубашку. Кочка за окном начинает мяукать по-дракошковски, подзывая меня к себе, но я не могу прийти, потому что связан усатыми листьями.
Я не могу прийти, не могу прийти, не могу.
– Я возьму у тебя немного крови, хорошо? – спрашивает Псина, и я киваю, потому что ему не хватает крови на суп, а он очень мне помог, обвесив листиками и посадив на танцующий стол.
И еще он помог мне понять, что я не могу прийти, и кочка за окном будет мяукать навзрыд обо мне, и…
Псина делает еще один «Бом-м!» и колет меня в палец акациевой колючкой, которая никого не удержит на месте. Когда кровь брызгает из пальца, она еще черная в полутьме испытальни, а через миг – уже серая.
На Хмурой стороне кровь всегда серая.
Незабывание
Это я притащил дракошку в обитель, так что в каком-то смысле он мог считаться моим. На самом деле, меня к нему не подпускали – если не считать тренировочных заездов на Хмурую сторону. Но точно так же ездили туда на дракошке и все остальные выучни.
И всё-таки я хотел думать, что Тень выделяет меня среди прочих.
Заполучил я его очень странным образом – но не более странным, чем было само это существо. Без малого три года назад, ранней осенью, меня особенно настойчиво преследовали воспоминания о бабушке и дедушке. О том, что они просто отдали меня. И однажды, в один из дней, когда воздух был особо искристым и звонким, меня охватила совершенно невыносимая тоска. Я взял и сбежал из обители сразу после утренних занятий письмом и счетом.
Я просто думал сгонять к речке искупаться, чтобы смыть с себя эту зудящую тоску, но за воротами вдруг передумал. Мне захотелось прийти на рынок. Пройтись по шумным рядам, среди запахов солёных огурцов и поздней малины, найти среди торговцев старика или старуху, похожих на моего дедушку или б