Зеленые и красные ковры коротких водорослей на камнях, мимо них ползёт большой, похожий на волокнистую корягу бездомный улит с плоской спиной и толстыми рогами. Вот ступени, ведущие на поляны для гуляний – понятное дело, никому под водой не нужны ступени, но красиво же, когда они есть.
Вода в глубине прохладная, хорошая, от нее быстрее кровь бежит внутри и в голове делается свежо и весело. Сквозь воду проникают лучи света, гладят плечи и хвостовые чешуйки. Привратная черепаха сварливо машет ластами и ругается на юрких рыбок, они желтые и темно-красные, совсем еще глупые, лезут в сети рыбалок, их жалко. Что-то большое, с широкой мордой в белую пятнышку ворочается в глубине, двигает острым спинным плавником.
Высоко-высоко над водой луна Пёс сторожит море от луны Мухи и не дает ей делать большие приливы. Живущие под водой умеют понимать Пса, потому они чуют прилив заранее, не то что глупые люди. Когда Муха подлетает близко, лучше уходить дальше на глубину, иначе волна будет цеплять тебя своим пузом за волосы и звать на берег, а на берегу нечего делать морской творине.
Накер говорил, в каждом виде творин Чародей воплотил какое-нибудь свойство. Интересно, что за свойство являют собой сирены?
– У тебя красивый дом, – говорю яркоглазой.
Она смотрит на меня, чуть наклонив набок голову, вслушивается в слова, как умная собака.
– Ты здесь тоже не на своём месте, – говорю, – и ты тоже от этого маешься, да? Прям как я.
Она облизывает пересохшие синеватые губы. Язык у неё длинный, нечеловеческий.
– Хотя что я такое несу, – двигаю подбородком в сторону поселка, залитого закатным желтым светом, – я-то не заперта, я могу идти куда угодно, мне есть, чего и кого ждать. А ты сдохнешь в этой клетке, вот и всё, что тебя ожидает.
Ясное дело, я так сказала, потому что была уверена: мои слова для сирены звучат не понятней, чем для той же собаки.
Но она смотрела на меня очень-очень грустно и медленно кивала каждому моему слову.
На следующий день работа дается мне особенно трудно. Всякий раз, принимаясь потрошить новую рыбину, я словно смотрю на неё сине-зелёными глазами сирены и вижу не бессловесную вкусную тварюшку, а… не знаю, домашнего друга вроде кошки.
Утром, до работы, что-то меня повело к большой разделочной, которая открыта не во всякий день, и где могут трудиться лишь варки. Не понимаю, зачем меня к ней потащило. Знаю же, что людей дальше дверей не пускают, а на дверях нет ничего любопытного, кроме синебородого мха и варки-стражника у входа. Пару раз издалека я видела, как к большой разделочной волокут по берегу огромных рыбин, которые штормом выкинуло на мелководье, ну и всё. Рыбы эти такие здоровенные, что могли бы сожрать меня, не разжевывая.
Не знаю, отчего этим утром меня туда потащило. Я пришла, посмотрела на варку-стражника, на синебородый мох, на большой хитрый замок с вертящимся колесом и педалями, да и пошла в свою разделочную.
Туча в кои-то веки работает молча, от рыбьего запаха её сегодня мутит сильней обычного, но она изо всех сил делает вид, что ничего такого не происходит. Ага, конечно, я ж вообще дурная, я совсем-совсем не понимаю, отчего Туча по утрам зеленая, и о чем её тихонько расспрашивает знаток человечьих тел Псина. Многие другие бабы, которых мы притащили из Энтаи – тоже зелёные по утрам и тоже разговаривают с Псиной, а еще они косятся на Тучу с бессильной завистью, ведь среди всех брюхатых из испытария только она одна – при мужике. Такая вот везучая, селёдка сушеная.
Лучше бы эти бабы о своем везении подумали, и где бы они были вместо Подкамня, если бы Псина не уговорил нас вернуться в окрестности испытария и пособирать там этих чокнутых, которые разбежались по лесу.
Гном думает, я ничего не знаю, Гном во время утренних псиновых приходов неизменно утаскивает меня упражняться с мечами за пределы поселения. И гномье счастье, что эти мечи деревянные, потому как я на него дважды зла: из-за Тучи и оттого, что он держит меня за дуру.
В то же время я ему и немного благодарна. Не хочу давать понять, что знаю и понимаю, не хочу я всего этого слушать и слышать, быть невольным молчаливым участником их идиотского счастья. Надеюсь, мне хватит терпелки, чтоб продержаться с видом звонкой балбески до прихода Накера, а потом я уйду вместе с ним далеко-далеко, забуду про всё, что здесь делается и будет делаться в будущем. Вот так вот.
И работе своей я тоже немного благодарна. Она глупая и вонючая, но она занимает мои руки от предполуденного времени и до самого заката, вокруг меня люди, новости, истории, перепалки и внимание, конечно, ведь я – развесёлая раскрасавица Пташка, а не какая-то унылая Туча. Если бы всего этого не было, если бы мне приходилось день за днем просто торчать в поселении без дела – и я не знаю, чего бы тут натворила. Хмурьский дар пока что использовать негде и незачем, ничегошеньки тут не происходит, не то что в поселении – на всём побережье. И еще мы с Гномом уговорились не вызывать настороженности и не звенеть про то, что хмурь тут – не он один. Да вдобавок этот гад уговорил отдать ему моё Пёрышко. Боится, что не удержусь, прыгну на Хмарьку и чего-нибудь учужу. Или куда-нибудь учешу. Правильно боится, между прочим.
Туча-то сегодня молчит, зато другие бабы вокруг трещат без умолку, мужики-раздельщики тоже трещат, всё веселится и будоражится, все ждут вечернего праздника Водораздела. И, шутливо переругиваясь друг с другом, поглядывают на меня, ожидают, когда ж я наконец влезу в эти задорные перепалки. Обычно-то меня и просить не надо – мне нравится точить язык и нравится, когда меня ждут, когда оглядываются, нравится, что без меня другим людям пресно, скучно и не хватает огня.
Но сегодня я молчу. Сегодня я себя ощущаю совсем уж чужой, другой, нездешней… словно у меня хвост вместо ног и чешуя на заднице.
Гном
Ночные насекомые вьются вокруг стеклянных ламп с огнями. В движениях насекомых есть явственный ритм: в сторону, вперед, плавная дуга, бросок вперед и в сторону… Я заворожен этим танцем. Мне думается, в нем должна быть некоторая потаенная суть.
Ближе к воде горят костры, свистят дудочки, играют странные стучалки из струн, рычажков и педалей. Псина выныривает из темноты, суёт нам с Тучей по деревянной чашке с горячим вином, и его тут же с хохотом утаскивает в темноту молодая женщина. Всё поёт, пляшет, вздымает песочную пыль, стучит ожерельями из ракушек, хрустит поджаренными на углях рыбешками.
У меня немного ноют руки – сегодня довелось перекатить много бочек и вытащить из грязи несколько увязших телег. Одна из них наехала колесом мне на ногу, потому, к большой грусти Тучи и моей тайной радости, я нынче не танцор.
Немного досадно, что здесь никак не находится повода применять мой главный талант, ведь я могу существенно больше, чем вытаскивать застрявшие телеги. Также досадно и непривычно, что здесь, в Подкамне, моя особенная стать прекратила быть особенной – в Полесье и Болотье я был почти великаном, а здесь оказался попросту недомерком.
Есть и еще один повод для сожаления – сородичи-варки, у которых я чаял узнать так много о себе самом, сторонятся меня. Я вижу, что они охотнее взаимодействуют с людьми, чем со мной, это вызывает у меня обиду и недоумение. Мне не удается сблизиться с кем-нибудь из сородичей, больше того – я нередко ловлю на себе их неприязненные взгляды, словно моё присутствие оскорбляет их, угнетает, подвергает опасности.
– Да вот еще, – говорит Туча.
– Что?
Она смотрит на меня неотрывно, словно способна прочесть мои мысли по одному лишь виду – а быть может, и вправду способна. Она удивительная, и многое в ней не поддаётся моему пониманию.
– Да вот то.
Она отворачивается, разглядывает пляшущих вокруг костров людей и варок.
– Ты так печалишься, оттого что они не такие, как ты… будто они лучше.
Люди и варки у костров движутся так же хаотично, как насекомые вокруг ламп, но так же, как в танце насекомых, в их движениях есть определенный смысл. Они пляшут все вместе, люди и варки вперемешку, но я подмечаю, что даже развеселившиеся, разгоряченные вином варки не посягают на человеческих женщин, а человеческие мужчины не пытаются показать пьяную удаль варчихам.
– Я печалюсь не от этого, – отвечаю Туче, – а от непонимания. Кто я? Почему я? И где такие, как я? Ведь не может быть, чтоб их вовсе не было нигде.
– Таких, как ты, нет нигде, – уверенно говорит Туча.
В танце насекомых вокруг огня есть потаённая суть. Возможно, требуется быть огнём, чтобы знать её?
Птаха
Яркоглазая сирена будто ожидала, что я приду вечером, когда станет уже совсем-совсем темно. Она не дрыхла, не то что остальные – те качались на воде утопленницами, аж жуть взяла. Их хорошо было видно в пятне света от факелов, устроенных вокруг клетки и помоста: лежат на спине, лица и груди – над водой, руки раскинуты, хвосты во сне чуть шевелятся, то и дело взвихривая воду. А под ней, едва заметные, тряпками колышутся волосы.
Поодаль, у подъемника, сидит всегдашний стражник-варка – а может, и не всегдашний, просто такой же недвижимый и молчаливый, как тот, что был тут вчера и во все остальные дни. Варки не мешали мне ходить по берегу и к клетке, только следили издалека. Раздельщики говорят, стражников сюда посадили после той истории, когда клетку открыли, сирены порвали рыбалок, а танна едва не отрубила голову своему брату. Местные взахлеб рассказывали про тот случай и про хмуря – Накера! – который помог во всём разобраться, и рассказ этот походил на варочье геройское сказание. Я не очень-то поверила, что всё так и было, но мне до ужаса приятно, что про Накера здесь говорят с придыханием. Небось, когда он наконец приедет, всё побережье сбежится его чествовать!
Словом, после той истории рукоять рычага, которым поднимается-опускается клетка, сняли и приносят дважды в день: на рассвете, когда рыбалки выходят в море, и после того, как они возвращаются. И замок на клетке запечатали чем-то дивным – живые верёвки с листиками, никогда таких не видала. Так что ничего теперь с клеткой не поделать и сирен не выпустить, но всё равно у помоста устроили закуток для стражника, а по ночам вокруг клетки горят факелы.