– Я хотела принести тебе гостинец, – говорю сирене.
Она молча держится за решётку и смотрит на меня без всякого выражения. Так и думала: не разбирает она человечьего языка. Просто так она мне вчера кивала, без смысла, ровно кукла-неваляшка. И всё-таки я поясняю:
– Люди так делают, когда хотят кого-то порадовать. Приносят гостинцы. Что-то вкусное, понимаешь, нет?
Она чуть приподнимается на руках, почти прижимается лицом к решетке и виляет хвостом, ну или как там это называется у сирен. Про хвост я понимаю, потому что плечи у неё ходят туда-сюда.
– Но я не принесла ничего, – говорю поспешно. – Я просто не знаю, что ты любишь и что вообще ешь.
Сирена скалится. Зубы у неё острые, хищные. В голове появляется понимание, что она жрёт рыбу, но это ерунда какая-то. В том воспоминании, ну, про подводный мир, рыбки были у неё вроде домашней мелочи, а вовсе не вроде еды.
Надо было притащить чего-нибудь наудачу, ягод там, бублик или кусочек сот. Хотя неизвестно еще, как бы это понравилось стражнику, не говоря уж про сирену.
Чего я вообще сюда пришлёпала в ночи?
Будто в насмешку, над берегом разносятся завывание дудок и смех, до сих пор едва слышные. За скалами не видно, но понятно, что гуляние прёт вовсю. Верно, уже принесли жертву духу моря, обменяли прошлогодние монеты на новые, а теперь пляшут и едят перед тем, как дружно ухнуть в воду. В ночь Водораздела здесь полагается окунаться в море с головою, чтобы морской дух смыл с тебя все прошлые горести, чтобы унёс их в пучину и там превратил во что-нибудь хорошее – в жемчужины, красивые раковины или маленьких рыбок.
Я б тоже не отказалась вот так просто отдать духу моря свои горести… но я хмурия. Меня не хранят никакие духи.
От этой мысли да от весёлого гомона с берега мне делается так грустно, так жалко себя, что хоть рыдай. Хотя дело не в духах и не в гомоне, конечно же, а в том, что я тут – не на своём месте, вот и всё. Место красотки-Пташки – вовсе не среди раздельщиков рыбы, не у чужих берегов, не у неприкаянности.
Моё место – там, где я сама пожелала быть, вот так вот! А пока что я очень даже легко могу прийти на праздник, наверняка там меня многие ждут. Да, я могу прийти, могу сделать такое весёлое лицо, что сама в него поверю, могу бойче всех сплясать у костра и окунуться в воду самой первой, смыть с себя если не горести, то хотя бы песок, что набился в башмаки, пока я гарцевала по берегу.
– Тош-ше, – шелестнуло, как ветер в камышах, хотя откуда в море камыши?
Оказывается, всё это время я стояла, уставаясь на сирену, теперь же очнулась и увидела её. Она сглотнула, стиснула покрепче прутья клетки и облизала губы своим длиннющим языком. Рот её так скривился, что мне аж боязно стало – ну как обратно не откривится?
– Ты. Тош-ше, – это она прям как змея шипит и перебирает руками по прутьям.
Я делаю шаг назад, под ногой глухо гупает доска. В этот миг мне кажется, что клетка – не такая уж прочная, что сирена вот-вот разогнёт прутья тонкими ручонками, прыгнет ко мне… Ну да, шмякнется на помост бессмысленной макрелью и отчаянно изобьет доски хвостом.
Лицо сирены кривится, она старается приспособить рот для непривычных ей звуков. Это чего, она не только мои слова понимает, но и свои может говорить? Она соображает, что такое речь и для чего нужна, она исхитрилась выучить какие-то слова…
Как творина может выучить слова?!
Делаю еще шаг назад. По спине бегут мурашки, в пальцах колет.
– Чушь собачья, – говорю я, и мой голос дрожит от прибрежного ветерка. – Ты не взаправдашняя. Ты не понимаешь ничего. Как птица, что к Накеру прицепилась.
Сирена шипит на меня и вдруг, обернувшись на берег, с плюхом уходит под воду. Я гляжу, как разбегаются круги, и мысли мои разбегаются так же, не могут собраться в кучу.
По настилу бубухают шаги. Я сильно тру щеки ладонями и смотрю на того, кто топает ко мне из темноты. Кто ж это может быть такой, мелкий для варки и большой для человека?
Отворачиваюсь к морю. Там всё понятно и просто, там Пёс играет с маленькими волнами, красит их серебряным и желтым, а волны подставляют ему выгнутые спинки, потому что скоро начнется прилив. Или нет.
– Псина поведал, что ты взяла привычку подолгу просиживать здесь, – говорит Гном.
В прежние времена эта неторопливость Гнома меня так притягивала. Умиротворяла прямо, унимала мою собственную вечную тревогу. И его манера говорить, перенятая от старого Пня, мне тоже нравилась. Сама я нахваталась словечек от Хрыча и Бородача, и непонятно мне, как такое возможно, ведь к ним я не питала особой теплоты, старый Пень был всяко поприятней.
А, не важно. Теперь Гном меня почти что бесит. Такой большой, уютный, неспешный, обстоятельный. Тупой, как полено.
– Всё-то знает этот Псина, ты погляди, – бросаю, не поворачиваясь.
– Едва ли всё, но больше многих прочих, – отвечает Гном как-то мрачно. – Только не о всех вещах он готов говорить открыто и честно, а мне нужно определить для себя эти вещи, получить ясность…
И он рассказывает про то, как ему нужно знать о своем происхождении. Говорит о своих сородичах-варках и как всё это время хотел попасть сюда. И как «обескуражен», оказавшись здесь и получив от варок совсем не то, что хотел, ну то есть ничего не получив. Много он говорит, в общем, и так это делает откровенно и прямодушно, что меня разбирает неловкость, будто я подсматриваю за ним.
Я даже не улавливаю, в какой момент оборачиваюсь к нему, а когда оборачиваюсь – начинаю хуже понимать, про что он говорит. Засматриваюсь. Гном не стал сбривать усы и бороду, отросшие в Энтае, но с ними он выглядит не старше, а просто милее. Он скупо жестикулирует, подкрепляя свои слова, и в свете факелов выглядит умным чудищем из байки, диким, но ужасно прекрасным.
– Словом, ты хочешь знать, отчего варки не плодятся с людьми, – перебиваю его. – И откуда ты тогда взялся.
Едва удерживаюсь, чтобы не треснуть его.
– Да ты погляди на варок и погляди на нас! Они же здоровенные! Баба помрет под варкой, а мужику от варчихи радости – как от каменной горы!
Грубовато получилось, но трудно мне стоять и смотреть на Гнома в свете факелов. Слишком уж он привычный и при том – слишком новый, так и хочется попробовать на зуб это новое. Потому во мраковой заднице я видала эти постоялки со старым-новым Гномом на вечернем бережку.
И еще, когда я на него гляжу, мне очень-очень грустно делается от того, что его сородичи варки вымирают. Пускай они живут дольше людей, пускай их мужики живут дольше варчих и берут себе сразу по две-три жены, всё равно каждая родит лишь одного варчонка, а то и одного не родит. Так что всё равно варки перемрут раньше или позже. Мне не нравится, когда вокруг умирают.
Из клетки раздается плеск. Оборачиваюсь и вижу мою приятельницу-сирену – висит, как и прежде, уцепившись за прутья, глаза – блестящие каменья, груди – нараспашку. Гном при виде этого дива замокает на полслове и зависает, как подъемник со слетевшей шестернёй.
– Псину спроси, – говорю поспокойней. – Он ведь не просто собиратель, он хорошо всё знает, ну, кто с кем плодится.
– А? – тупо переспрашивает Гном, всё пялясь на сирену.
– Псина, говорю. Большущий знаток плодежа. Даром, что ли, к нему все бабы с брюхами таскаются шептаться? Не только твоя же.
Он затравленно смотрит на меня, тут же отводит глаза и начинает бормотать что-то невнятное про Тучу, про Псину, а я вдруг понимаю, что меня грызло в поведении собирателя. Еще с Энтаи.
– Гном, а про что им шептаться вообще?
Громко хрустнув пальцами, он не по-гномьи быстро начинает растолковывать, что варочьи лечители не подходят для людей, а Псина всё знает о человеческих телах, поскольку в испытарии много за ними наблюдал…
– Да я не про то!
Он умолкает. Я чувствую на себе взгляд сирены, такой чесучий, любопытный. Она точно всё понимает!
– Зачем им какие-то советы, бабам этим?
Он смотрит на меня непонимающе. Я едва сдерживаюсь, чтобы не отвесить пинка этому тугодуму.
– Понятно, зачем они нужны Туче, – от её имени у меня зубы ноют, как если бы я грызла сосульку. – Вы с ней… не одинаковые. А другим – зачем? С каких пор бабам с брюхами советы нужны, да еще от мужика? И откуда их столько пузатых взялось из испытария? И почему ни одна оттудошняя варчиха с нами не пошла в Подкамень?
Гном трёт лоб. За спиной громко плюхает вода – сирена снова нырнула.
– Псина чего за нами попёрся? Просто так, что ли, по велению души?
Из клетки несётся шипение. Сирена прижалась к прутьям лицом, её сильно кривящийся рот похож на звериную нору, оттуда змеёй трепещет язык и несётся шипение:
– Дел-ла… тфа-ай! Тфа-а-ай дел-ла!
От этого шипения в мою спину и плечи впивается зябкая жуть, я ёжусь, растираю плечи руками, прогоняя страх, но он не отступает, кусает меня за пальцы. Хочу уйти отсюда, далеко уйти. Но я не в силах сделать шаг и перестать смотреть на сирену. Гном, напротив, подходит ближе к клетке – нет, слишком близко, так близко нельзя и над берегом катится громкий окрик стражника, он велит нам убираться уже от тварей к демоновой матери, пока стражник нам хорошенько не врезал.
Мотаю головой. Слишком в ней много мыслей и вопросов, до треска.
– Она сбесилась, – говорю про сирену и удивляюсь, какой слабый у меня голос. – Творины, верно, по ночам дуреют. Не надо было сюда приходить.
Гном подходит, протягивает руку. Ноги у меня дрожат, так что я с радостью на него опираюсь.
Сирена трясет прутья клетки, бьет по воде хвостом и громко шипит:
– Тфа-а-ай!
Гном
Уже несколько месяцев мне не приходилось применять свой талант хмуря. За это время я, кажется, размазался в обыденности, сроднился с нею, обтёрся и увидел, что всякий хмурь может жить как обычный человек – как живу теперь я сам или Пташка.
И это понимание приводит меня к вопросу: а если и всякий человек где-то в глубинах своей натуры может изыскать способы, чтобы действовать как хмурь? Мы выросли в сознании своей особенности, но на деле – так ли много стоит между человеком и любым из нас, между солнечным миром и Хмурым?