Туман плотнеет, становится темнее. Мне кажется даже, будто я слышу звук, с которым он густеет – не шорох, не шепот, не капанье, а нечто между. Человеческое ухо вообще не должно такого слышать, но я – не очень человек.
И туман становится крупной, сутуловатой фигурой Гнома, который бродит где-то нога за ногу и заложив руки за спину. Потом этот силуэт распадается, появляется другой, толкающий увязшую телегу. Этот рассыпается тоже, появляется женщина – тоненькая, с упертыми в бока руками и вздернутым носом. Привет, Птаха, думаю я и вдруг понимаю, что улыбаюсь – до того рад её видеть, такую обычную, привычную и чем-то взбудораженную. Рядом вырастает туманный Гном, большой, как медведь, рядом с маленькой Птахой, но она орет на него, и он еще больше сутулится и пятится. Да, она это может. Потом Гном и Птаха идут по берегу – вижу, как рядом колышется море, и мне становится неприятно от того, как беззаботно они идут вместе по бережку. Гуляльщики, тоже мне… А, нет, не гуляльщики. Они подходят к клетке, которая висит на куске скалы, в клетке кто-то шевелится, тянет к ним руки. Значит, танна велела снова наловить сирен, ну что ты будешь делать. А Птахе, конечно, стало не всё равно – Птаха ненавидит клетки, ага. Странно, что она вообще выжила в обители.
Потом силуэты моих друзей рассыпаются, сдутые тишиной.
– Спасибо, – говорю я.
Теперь мне неловко за то, как грубо я говорил с Хмурой стороной, но кто знает, показала бы она мне всё это, если бы я просил её по-хорошему?
Странно всё в этот раз, когда я впервые пришел к ней не как к высшей силе, всё знающей и способной дать ответы на самые важные вопросы. Я пришел к ней как… к другу? Нет, это уж слишком. Как к озерцу, которое счастливо встретилось мне на длинной-длинной дороге, и на берегу которого можно перевести дух, погрузив ноги в прохладную воду.
Подспудно я всё жду, когда Хмурая сторона даст мне понять, что я заигрался, но она не проявляет никакого недовольства, кочки перешептываются между собой, подрагивая хохолками, над мостом вдали зажигаются огни – не приглашая, лишь показывая, что они есть. И мне не давит на горло. Видно, Хмурый мир не против провести со мной еще немного времени.
Запах акации становится горьким, и я понимаю, до чего же одиноко и тревожно Хмурой стороне. Она видит слишком много всяких вещей, которых не хочет показывать нам, потому как пока сама не понимает, что с ними нужно делать.
Такое. Жуткое. Вроде кровавых лун, которые проглотят день.
– А по той ли дороге я иду? – спрашиваю я, лишь бы отвлечь её от трудных мыслей.
Как будто у меня был выбор.
Она не отвечает. Не хочет.
– С кем я иду?
Теперь она отвечает, но лучше бы снова промолчала, честное слово.
Это знание – из тех, с которыми сам Хмурый мир не знает, что делать, а я-то не знаю тем более.
Силуэты теперь сотканы не только из мглы, но и из отражения красок. Вот две огромные тетки со статью корыт – Костяха и варчиха, что идет вместе с нами. Вот бабы с детьми и мужик, похожий на писаря или даже счетовода. Ни меня, ни Медного среди теней нет.
Я вижу, как варчиху и мужика приводят в поселение варок – загорское поселение, вскоре за спуском с последней горы. Я вижу, как другие варки окружают их, тянут к ним руки, медленно смыкают плотное кольцо негодования и ненависти, и варчиха с мужчиной рассыпаются клочьями тумана, от которых зверски несёт кровью.
От этой неожиданности, от этой будничности у меня звенит в ушах. Костяха ведет их на убой. Вот просто так, со всегдашне спокойным своим выражением лица и вечными прибауточками, она просто берет и ведет их к варкам, которые убьют обоих, потому что варки не должны мешаться с людьми.
Костяха говорит, что ведет их к новой жизни, но ведет на смерть.
Мало ли гадостей я видел в трех землях края, особенно – в последние месяцы, в месяцы хмуря, но эта история просто выбивает меня из равновесия, быть может, потому как в этот раз я не пришел на место преступления вместо дознаватеря, уже зная, что зло совершилось – но здесь-то ничего не предвещало, и я сам верил Костяхе, а она, она!..
При мне нет меча, ну да не важно, уж как-нибудь без! Я – наконечник стрелы, разящей зло!
Разворачиваюсь к стоянке, но Хмурая сторона не отпускает. Вместо этого она показывает мне новую историю.
Варчиха и мужчина, избежавшие гибели, живущие среди таких же смешанных пар, на которых не нашлось своих Костях. Подрастающие выводки полуварчат, которые ненавидят и варок, и людей, и собственных родителей – всех, из-за кого они живут в чужом крае, всех, кто отличается от них, провожает их взглядами, не принимает их. Подросшие банды душегубцев, сначала нападающих на одиноких людей, потом – на варок, втягивающая в себя всех прочих, кто на что-нибудь озлоблен, растящая из них и себя ураган, который спустя годы покатится по варочьим домам, городским кварталам и селениям Загорья, вывалится в приграничье, куда переберутся многие варочьи семьи после того, как две кровавые луны напьются крови, и море проглотит берега. Их станет слишком много, и начнется новая война, на сей раз – с варками, потому как в этот раз у них не выйдет отсидеться в сторонке.
Ну и, спрашивает меня Хмурый мир, что ты можешь сделать с этим? Где тут – зло, а где – не зло? А если это два зла – какую справедливость ты собираешься вершить между ними? Ты точно знаешь, которое из них – добрее или злее?
Кроме того, справедливость можно вершить лишь о том, что уже произошло, да.
Нет.
Я опускаю руки, и под пальцы мои подныривает хохластая кочка. Треплю её по загривку, как дракошку, и она вибрирует, беззвучно урча.
Хмурая сторона давит мне на горло, выставляя в солнечный мир, но я знаю: она не на меня сердится, а на себя. Поделилась со мной тем, о чем не собиралась рассказывать.
Стрела должна просто лететь в цель, зная лишь о том, о чем ей положено знать. Иначе она станет тяжелой и рухнет.
Вот на кой она мне всё это показала? Что я теперь должен делать с этим знанием?
К полудню мы обходим последнюю гору, и на меня рушится узнавание. На каждом шагу, до дрожи в пальцах, до мурашек. Всё то, чего я не мог вспомнить прежде, оживает и является передо мной – живым, тёплым, родным.
Небо, сине-слепящее, не похожее ни на одно другое небо, и теперь меня не скрывают от него горы и листья ильменок. Белые-белые облака, каждое из которых похоже на фигуру животного. Только те, кто родился в Загорье, могут узнавать эти фигуры сразу, не приглядываясь, не придумывая, на что похожи облака: вот мышь плывет на животе, насвистывая, а вот сокол трубит в боевой рог, а вот на его зов спешит лошадка с развевающейся гривой. И цвет листвы – тот самый, приглушенный, а не сочный, как в Полесье: Загорье жарче, закрытое со всех сторон горами, и зелень тут рождается словно уже готовой пожухнуть. И на склоне, по которому мы спускаемся – васильки вперемешку с пыреем, горько-свежий запах трав и задорный птичий щебет.
Далеко-далеко раскинулись поля до края взора, а близко – дома из красноватой глины и желто-коричневого камня, и уже можно видеть некрашеные наличники с резьбой косицами. У домов длинные крыши, которые острыми носами торчат над плодовыми деревьями – потому что в Загорье принято селить домашних духов на высоких чердаках.
Всё здесь – родное, всё правильное, именно такое, каким должно быть, каким я его помню. И я вдыхаю всей грудью эту правильность, эту память, эту звонкую свежесть летнего дня, я дышу часто и глубоко, пока она не наполняет меня целиком, пока не идёт кругом голова, и не начинает сжиматься горло, и тогда я понимаю, что при каждом вздохе мне хочется кричать.
И я останавливаюсь, не могу больше идти, у меня дрожат колени, я упираюсь в них руками, долго и прерывисто дышу, глядя в ковер васильков и пырея под ногами, стараясь не всхлипывать.
Я вернулся домой, но дома больше нет. Во всем этом крае, до слёз родном крае, не осталось ничего для меня.
С группой расстаемся на подходе к тому самому поселению, у которого острые крыши, резные наличники и желто-коричневые дома. Стен у него нет, вокруг – множество шатров и костров, поодаль – загон с лошадьми и ослами, которых сдают торговцам внаём, за пределами жилых кварталов устроены многочисленные кузницы и шатры мастеровых.
Мы с Медным идём к посёлку, Костяха и остальные – вдоль гор на север, напутствуемые её развесёлым «Полетели за гору гуси, прилетели тож не лебеди».
Я смотрю, как она уводит на смерть варчиху и мужчину, ведет спокойно и ничем не терзаясь, словно овец на заклание, а они же только-только успокоились, повеселели, распрямили плечи, почувствовав себя в безопасности.
Я – наконечник стрелы, разящей зло. Я вершу справедливость. Хорошенькая справедливость – не вмешиваться!
Что я должен был сделать, на самом-то деле? По-хорошему – прирезать и Костяху, и варчиху, наверное, тогда бы точно оба зла были наказаны: и то, которое вершится прямо сейчас, и то, которое произойдет в будущем.
Но, правда, откуда мне знать, чем грозит будущее варкам Подкамня, если не будет у них таких вот Костях? Откуда я знаю, что устроят их духи, если варок станет ещё и ещё меньше?
Хотя, будь воля варок – мой друг Гном бы тоже не появился на свет.
Чего мне на самом деле хочется – это удушить Костяху, но я не знаю, сколько в этом желании гнева против несправедливости, а сколько – моей собственной обиды, ведь меня она тоже обдурила.
И, вообще-то, никто не давал хмурям права резать встречных по собственному почину. Мы никогда не были рукой, натягивающей тетиву.
И хорошо, что не были. Кто мы такие, на самом-то деле? Решать, где зло и где справедливость – это очень большая ответственность. Чтобы взвалить её на себя и понести, не спотыкаясь, нужно знать очень много и прожить очень много… или очень мало, тогда уверенность будет идти от глупости, а не от ума.
Глупость я уже утратил, а ума пока нажил немного – ровно столько, чтобы понимать, что ничего не понимаю.