Но когда заверещали его часы, я забыла обо всем на свете.
– Ох, Саша, а может, ну его к бесу, этот испанский Новый год, а? Встретим через два часа наш, русский?
– По-моему, гениальная идея…
…Но мы пропустили и русский Новый год, мы вообще очухались часам к пяти утра, вернее, к этому часу мы уснули в полном изнеможении. И новогодний пир состоялся уже около полудня, при ярком свете солнца.
– Я тебя люблю, – шептал он, обнимая меня. – Ты это поняла наконец, правда?
– Правда.
В эту ночь я вообще многое поняла. Например, то, что, несмотря на все, я хочу быть свободной, и потому с некоторым страхом ждала, что Алекс вот-вот снова предложит выйти за него замуж.
– У меня в жизни еще не было такого роскошного Нового года, – сказал он с улыбкой. – А я так много новых годов встречал…
– А мне никогда раньше не нравились мужчины с темными глазами.
– Ну еще бы, голубые глаза Глеба Ордынцева уже стали притчей во языцех у московских дам. Ну не хмурься, я ревную, хоть сейчас ты со мной, но почти вся твоя жизнь прошла с ним, и меня это, должен откровенно признаться, бесит. Поэтому умоляю, не напоминай мне о нем.
– Очень интересно, ты сам о нем заговорил.
Мне показалось, что черные глаза красивее, хотя это было для меня странно… И в этих черных глазах отражалась такая нежность, что у меня от нее даже живот заболел. Или это от того, что мы как безумные накинулись на еду?
После завтрака мы решили выйти погулять. Медленно брели вдоль набережной, а море бесновалось, хотя светило солнце и настроение у нас было поистине безоблачным, как новогоднее небо над Майоркой. Время от времени мы целовались. Народу было совсем мало. И вдруг сзади я услышала цокот копыт.
– Алекс! – воскликнула я.
Он оглянулся и все понял без слов. Поднял руку, и к нам подкатила пролетка. И пусть на мне нет ни большой шляпы, ни даже длинного шарфа, но со мной мужчина, в которого я конечно же влюблена.
Воплощение оказалось куда лучше мечты, такое бывает редко. Неужели в новом году будут сбываться мои мечты? А разве они у меня есть? Это все так, маленькие мечтенки… Но сейчас ни о чем не мечталось, и без того было невозможно хорошо.
– Ты о чем задумалась, Сашутка?
– Так, ни о чем. Мне просто хорошо. Послушай, Алекс, а ты надолго приехал? – вдруг испугалась я.
– У меня билеты на шестое…
– Билеты?
– Я надеюсь, что ты полетишь со мной.
Начинается. Надо сразу расставить все точки над "и". Я не хочу второй раз наступить на те же грабли.
– Нет, Алекс, я никуда не поеду.
– Но почему? Тебе разве плохо со мной? Я хочу жениться на тебе. Неужели ты не поняла?
– Это ты не понимаешь! Я начала совсем новую жизнь, и я хочу в этой жизни состояться.
– Ты полагаешь, что можешь состояться, вкалывая на Эмму? Сашенька, я же не собираюсь запирать тебя в клетку. Ради бога, делай что хочешь, я буду только рад…
– Алекс, ну давай не будем сейчас об этом. Ты пойми, я обещала Эмме год работать на нее.
– Ну так ты нарушишь это обещание. Она хорошая баба, и к тому же, я уверен, она к этому готова, раз не утаила от меня твои координаты.
– Но я дала слово. И еще, я бесконечно ей благодарна, она помогла мне именно в тот момент, когда я в этом нуждалась. И потом, я тут сама начала писать…
– Об этом я тоже знаю от Эммы. Тогда тем более.
– Алекс, я написала пьесу, я не знаю, хорошая это пьеса или никудышная, но для меня она безумно важна, пойми.
– Нет, я не понимаю. – Он уже начинал сердиться. – Почему ты не можешь писать у меня в доме, то есть у нас, в нашем доме, там тихо, чудесная природа… И я буду рядом… Саша, поверь, у тебя будет все, что ты пожелаешь.
– Понимаешь, Алекс, я, наверное, дура…
– Даже наверняка, – ласково улыбнулся он.
– Так вот, пусть я дура, но я привыкла добросовестно относиться к своим обязанностям, я была хорошей женой, и если я когда-нибудь еще выйду замуж, то опять буду хорошей женой… Но сейчас просто не чувствую в себе сил. И еще я обещала Эмме и не могу ее подвести. Что же, одну книжку сделала и бросила?
– Да на таких условиях она найдет десяток людей, готовых ее переписывать.
– Это уже сказка про белого бычка, – рассердилась я. Он не хотел меня понять, а мне не удавалось ему как следует объяснить. Нет, в пролетке лучше было ехать одной. Он, кажется, почувствовал, что действовал чересчур напористо, и сбавил тон:
– Ну хорошо, давай пока не думать об этом, давай просто наслаждаться жизнью.
– Давай, – довольно вяло согласилась я. Мне казалось, что он должен был проявить какой-то интерес к моей пьесе, а он даже не спросил, как она называется. Видимо, считает это блажью… Ну и пусть! Какой он был чуткий и проницательный, пока добивался своего, а добился – и вот пожалуйста, оглох и ослеп. Нет, к черту всех мужиков. Проводить с ними время приятно, но в душу пускать нельзя, они там натопчут… Какой же из этого следует вывод? Я буду проводить с ним время, пока он тут, а дальше – скатертью дорожка.
Надо признать, время мы проводили прекрасно, но он ни разу так и не спросил меня о пьесе.
Пятого января вечером у нас состоялся тяжелый разговор.
– Сашутка, так ты со мной не хочешь ехать?
– Нет, я уже говорила.
– Это окончательное решение?
– Да.
– Значит, тебе на меня наплевать?
– А вот этого я не говорила.
– Просто я дурак, я думал, что ты тоже меня полюбила, это было наивно, где уж мне соперничать с голубоглазым секс-символом, и я понимаю, почему ты пишешь именно пьесы, почему хочешь остаться одна и, как ты выражаешься, «состояться». Все очень просто, даже примитивно. Всякая оскорбленная женщина мечтает утереть нос оскорбившему ее мужчине. И ты, наверное, написала прекрасную роль для своего героя – что ж, все элементарно, только я не убежден, что это на него произведет впечатление, он вылетел уже совсем на другую орбиту, играет за границей, снимается, у него куча ослепительных женщин… Боюсь, у тебя, детка, не тот замах. Не дотянешься.
Я даже задохнулась. Он явно хотел меня обидеть, причинить боль…
Все мелодии в душе умолкли. Там было тихо и тоскливо.
– Алекс, у меня к тебе одна просьба. Если не трудно, сними на эту ночь номер в гостинице. Я не хочу больше быть с тобой…
– Саша, прости, прости меня, я… Мне так больно, что я хотел и тебе причинить боль. Поверь, я действительно тебя люблю.
– Я не хочу никакой любви, Алекс, я устала. Мне казалось, ты особенный, все понимаешь, а ты понимаешь, пока тебе это надо.
– Просто ты меня не любишь, что ж тут понимать. Насильно мил не будешь. Ну что ж, все иллюзии рассеялись, может, оно и к лучшему.
Он побежал наверх и через пять минут спустился с сумкой в руках.
– Извини, если невольно обидел тебя, но это от любви. Когда-то мне цыганка нагадала – твоя поздняя любовь будет безответной. Видно, от судьбы не убежишь. Прощай.
Он открыл дверь и оглянулся, не рванусь ли я за ним. Я сидела неподвижно.
Он хлопнул дверью, и вскоре я услышала, как взревела машина.
И вся любовь.
Восьмого вечером вернулись Эмма с Дуней и Верой Ивановной.
– Ой, Саша, зря ты с нами не поехала! – закричала Дуня, кидаясь мне на шею. – Париж – это кайф. Тут такая деревня! А там… где мы только не были – ив Версале, и в Тюильри, и в соборе Парижской Богоматери, и в театре, и…
– Дуня, умоляю, не трещи, – поморщилась Эмма. – Расскажешь все Саше, когда я уеду. Меня от этих достопримечательностей с души воротит.
– А еще в Лувре, в музее импрессионистов, в Сакре-Кер, на Эйфелевой башне, – захлебывалась девочка.
– Чуешь, Сашка, каково мне там пришлось? Ноги отваливаются до сих пор, а Вера Ивановна ничего, как огурчик! А насколько старше меня.
Эмма плюхнулась на диван в гостиной и сбросила с ног туфли. Дуняша побежала к себе – распаковывать вещи.
– Все! До отъезда в Москву из дома носу не высуну! Саш, к тебе тут никто не приезжал? – как-то осторожно осведомилась Эмма.
– Приезжал. Зачем ты ему адрес дала?
– Пожалела А не надо было?
– Как тебе сказать.
– Понимаешь, он так на меня насел, ну я и подумала – вдруг это то, что надо. Мужик интересный, глаз бешеный, деньги есть, умираю, говорит, от любви, ну я и рассиропилась… А что? Не сгодился?
– Нет, не сгодился!
– И ты такому мужику не дала?
– Почему, дала.
– Ну и как?
– С этой точки зрения у меня к нему претензий нет.
– Тогда что? Захомутать хотел?
– Вот именно!
– Честно говоря, я думала, что тебя уж тут не застану, записочку найду: мол, извини, подруга, но я свой выигрыш не упущу. Или ты мне это сейчас сказать собираешься?
– И не подумаю. Я собираюсь тут жить и работать, как договорились.
– Ну а как твоя пьеса?
– Я ее закончила.
– Иди ты! Ну молодчага! А как называется?
– «Хочу бабу на роликах!»
– Как-как? «Хочу бабу на роликах!»? Ну кайф! Это что, комедия?
– Да, конечно.
– Дашь почитать?
– Тебе интересно?
– А ты как думала? Еще бы не интересно! Да, между прочим, я как в издательство нашу книжку снесла, мне через два дня ихний главный звонит: «Эмма, дорогая, вы, конечно, можете послать меня очень далеко, но кто вашу книжку обрабатывал?» Я спрашиваю: «Тебе зачем?» А он и подпускает: «Это очень одаренный человек, держитесь за него. И узнайте, может, он сам что-то пишет, нельзя ли с ним поговорить?» И все такое…
– А ты что?
– Обязательно, говорю, познакомлю, только не сейчас. А он, сучара эдакая: мол, вы попросите вашего человека немножко похуже писать, а то, когда он вас бросит, трудновато будет замену найти. Вот говнюк! Сашка, ты меня пока бросать не собираешься, а?
– Собиралась бы – бросила бы уже, улетела бы с Шалимовым, и дело с концом. А с издателем твоим я пока тоже знакомиться не намерена, нечего мне ему показать. Так что давай следующий роман. Ты привезла?
– Ага.
– Так где он?
– На дискете. Дунька к моему отъезду распечатает. И кстати, пускай она твою пьесу тоже набьет и на дискетку сбросит. Мало ли что… Слушай, а ты, может, мне почитаешь?