– Почитаю? Да нет, что ты.
– Тогда давай гони рукопись. Я сейчас ни на какие другие дела неспособна, а вот посидеть в креслице у камина с интересным чтением – милое дело.
Я принесла ей пьесу. Конечно, Эмма не тонкий ценитель драматургии, но она будет моим первым читателем, и мне это важно.
– Вот возьми, только если тебе покажется, что это скучно, ты мне скажешь.
– Обещаю!
Я принесла рукопись Эмме и поднялась к себе. От волнения я сразу уснула и проснулась от того, что Эмма трясла меня за плечо:
– Сашка, кончай дрыхнуть!
– А? Что? – Спросонья я ничего не поняла.
– Слушай, подруга, я оборжалась! Я, конечно, не знаток и все такое, но, по-моему, это кайф! В чистом виде! И посмеяться, и поплакать, и сопли пустить можно, и конец клевейший – одним словом, мне жутко понравилось. А до чего эта пожилая парочка прикольная! Когда старый хрен к Ирине подъезжает, я чуть не уписалась! Одно слово – кайф! Вставай, подруга, пошли выпьем винца по такому случаю! А можно я утром Дуняшке дам почитать?
– Конечно. Что за вопрос.
– Она у меня девка умная, я поражаюсь. Столько всего знает! В Париже меня прямо задолбала. Мама, а вот такой-то король вот с такой-то королевой… А вон там горбун какой-то жил, забыла, как звать, похоже на японское что-то – вроде Хакамады…
– Квазимодо? – сообразила я.
– Во-во! Я в ее возрасте и половины того не знала – где там, одной сотой… У меня тогда на уме совсем другое было. Теперь жалею, конечно. Может, если бы побольше книг читала, теперь и сама могла бы писать свои романчики. Но с, другой стороны… а, ладно, что сделано, то сделано. Но дочкой могу гордиться!
– С полным правом! – искренне подтвердила я.
– Ох, и неохота мне в Москву, столько дел. Вздохнуть некогда. Слушай, я знаешь чего думаю… Я, когда твою пьесу читала, все разных артистов на роли ставила. Тараса точно твой бывший играть должен, это ведь с него написано, да? Я, конечно, не знакома с ним, но мне так кажется, а вот этого пожилого дядечку лучше Паладьева никто не сыграет!
– Эмма, ты меня поражаешь! Я именно Паладьева себе в этой роли и представляла. Он само обаяние!
– Во-во! А Марию кто бы сыграл? Лучше всех была бы Фрейндлих, но она уж старая, зато Ирину она могла бы… Во кайф был бы… Сашка, я возьму твою пьесу в Москву, я что-нибудь с ней там сделаю! Знаешь, если у меня есть цель, я стену лбом могу прошибить.
– Погоди, Эмма, я не знаю, надо ж сначала ее кому-нибудь показать. Я прекрасно к тебе отношусь…
– Ну понятно, я ж не специалистка. Ладно, сначала покажу какому-нибудь специалисту, не дрейфь! Я пупком чую, что это пойдет!
Эмма уехала, и жизнь вошла в свою колею. Я запретила себе думать об Алексе, стала жить по строго заведенному порядку, чтобы все успевать. Рано вставала, вместо гимнастики, которую ненавижу, полчаса каталась на роликах, потом принимала душ, пила кофе и садилась за работу. С утра я писала новую пьесу, и это было мне интереснее всего на свете. А после обеда садилась за Эммин роман. Работа над ним продвигалась на удивление быстро. Я поняла, что вообще могу работать только в темпе, мне так интереснее. Вторая пьеса была в известном смысле тоже обо мне, но биографических совпадений там было меньше, только история с кражей наследства.
И разумеется, это опять была комедия. Я, видимо, подсознательно решила высмеять помаленьку собственную жизнь. Говорят же, человечество смеясь расстается со своим прошлым, а я как-никак крохотная часть человечества, не больше, но и не меньше.
Минул январь, за ним февраль и начался март, то есть весна… Дуня влюбилась. Я это поняла по отсутствующему выражению, с которым она иногда сидела за столом, по лихорадочному блеску глаз, когда она возвращалась из школы.
– Дуняша, ты втюрилась? – спросила я ее как-то в автобусе, когда мы ехали в Пальму покупать ей новые туфли.
– А ты откуда знаешь? – испугалась она.
– Вижу. Что ты так дернулась? Это нормально, я в твоем возрасте вечно была в кого-нибудь влюблена. Поделиться не хочешь?
Она смерила меня недоверчивым взглядом.
– Ты маме не скажешь?
– А происходит что-то такое, чего маме знать не следует?
– Нет, ничего такого не происходит. Просто я не хочу, чтобы она мне лекции читала по половому воспитанию.
– Мама дорогая, – воскликнула я, – а что, пора читать?
– Ничего не пора, но она… Она мне в Париже все объясняла, какая страшная штука СПИД, и все такое…
– Но она права. Слушай, скажи мне, сколько ему лет?
– Шестнадцать.
– Так… Где ты его нашла?
– Он работает в аптеке, недалеко от школы. Он такой красивый, Саша, не хуже твоего Глеба, только он… Он негр, понимаешь?
– Ну и что? Негры бывают даже очень красивые. Но дело не в красоте. Он-то как к тебе относится?
– Хорошо относится. Он говорит, что никогда не встречал таких умных девчонок. Понимаешь, он работает и учится, а я ему помогаю.
– Работать или учиться?
– Учиться, конечно!
– Как его зовут?
– Габриэль.
– Ты с ним целовалась?
– Нет, – тяжело вздохнула Дуня, – он на меня и не глядит, у него есть девушка, Долорес. Хорошенькая, но дура конченая… Представляешь, она его ко мне ревнует!
– Не такая она и дура… Сейчас ты, конечно, еще маленькая, но годика через два Долорес может ему здорово обрыднуть, а ты подрастешь… Он сам-то умный?
– Он очень, очень умный! – горячо воскликнула Дуня.
– Ну тогда у тебя есть все шансы на взаимность.
– Ты так думаешь?
– Если б не думала, не говорила бы. Только ты не спеши, а главное – не показывай ему свою любовь. Это вредно.
– Почему?
– Потому что так жизнь устроена.
– Ты своего Глеба любила?
– Любила.
– И он на твою любовь наплевал?
– Ты же все знаешь.
– А этот тип, который на Новый год приезжал, он что, тоже сволочь?
– Да нет… Просто он не понял меня, а я, наверное, не поняла его.
– Ты по нему скучаешь?
– Да нет…
– Что-то неуверенно это прозвучало! – засмеялась Дуня.
Я и сама не была ни в чем уверена. Я отгоняла все мысли о нем, но по ночам он снился мне, и я просыпалась в таком томлении, мне так не хватало его именно в постели… Но время берет свое, и ничего с этим не поделаешь. Сейчас для меня главное – писать… А неутоленные желания и вправду хорошо сказываются на работе.
– Ты с ним расплевалась, да? – вернула меня к действительности Дуня.
– Да, – твердо ответила я.
– Мама говорила, он от тебя в полном ауте.
– Дуняшка, отвяжись, давай лучше поговорим про Габриэля.
– Давай! – обрадовалась девочка. – Знаешь, у него абсолютный слух. Он может насвистеть хоть целую симфонию.
– Так ему надо музыкой заниматься!
– А он говорит, что ему главное – овладеть серьезной профессией. Он хочет стать фармацевтом. У него и отец, и мама фармацевты. Кстати, мама у него белая.
– Так это аптека его родителей?
– Наполовину. Хочешь, сходи завтра туда часа и четыре, посмотришь на него, а потом поделишься впечатлениями.
– Нет вопросов. Обязательно загляну, мне, кстати, надо купить витаминные капли для глаз.
Но посмотреть на Габриэля мне не пришлось. Вечером Дуня ворвалась ко мне:
– Саша, тебе письмо по электронной почте!
«Глубокоуважаемая Александра Андреевна, прочитал вашу пьесу под названием „Хочу бабу на роликах!“ и загорелся желанием поставить ее на сцене моего антрепризного театра. Но для начала должен заручиться вашим согласием. Если согласие будет получено, в начале апреля надеюсь приступить к репетициям. Мечтаю лично встретиться с вами. Очень прошу со мной связаться. С искренним восхищением, Михаил Лобов».
У меня подкосились ноги. Антреприза Лобова – это марка! И почти гарантированный успех. У него всегда играют лучшие актеры, и он точно знает, какая пьеса станет популярной.
– Саша, Саша, ты попросишь маму, чтобы взяла меня в Москву на премьеру? Саша, это же я придумала, чтобы ты пьесу писала, – тормошила меня Дуня в полном восторге. – Ты помнишь, помнишь?
– О да, конечно.
И почти тут же позвонила Эмма:
– Сашка, получила сообщение?
– Эмма, я даже не знаю, что сказать!
– А ты молчи, то есть нет, ты скажи, во-первых, ты согласна отдать ее Лобову?
– Конечно, даже и думать нечего!
– Прекрасно. Насчет денег мы договоримся, можешь на меня положиться! Теперь еще один вопрос: под какой фамилией хочешь прославиться?
– Под какой фамилией? – как эхо повторила я. – Я не думала…
– Быстрее думай. Хочешь быть Александрой Ордынцевой, как в паспорте, или как-то иначе?
– Иначе! Никаких Ордынцевых. Пусть будет Соболева, это девичья фамилия моей мамы.
– Александра Соболева? А что, красиво звучит. Годится.
– Саша, Саша, надо взять псевдоним, псевдоним! – толкала меня под руку Дуня.
– Что там моя дочура болбочет? – засмеялась Эмма.
– Требует, чтобы я непременно взяла псевдоним. Но Соболева и есть псевдоним. Моя девичья фамилия Бережкова.
– Ладно, сойдет, – хмыкнула Дуня.
– Саш, дай ей по заднице, чтоб не приставала, когда люди о деле говорят. Слушай меня, тебе придется приехать в Москву, Лобов хочет, чтоб ты тут с ним поколбасилась, говорит, во время работы над пьесой могут возникнуть по тексту разные вопросы, и хорошо бы ты была в зоне досягаемости. Он вообще жаждет с тобой познакомиться. Все расспрашивал меня, есть ли у тебя еще пьесы. Я туману навела, жуть. Но я считаю, тебе сразу с места срываться не стоит, цену набьем маленько, пока мы тут все утрясем…
– Мы?
– Саня, а ты думала? Я, можно сказать, спонсор! Решила новым делом поинтересоваться…
– Эмма, у меня нет слов!
– Главное, чтоб у тебя слова на бумаге находились, а по телефону хоть мычи!
– Погоди, но это же меняет все дело.
– Почему?
– Ты Лобову навязала мою пьесу?
– Ты что, подруга, охренела? Что я могу навязать, я ж в этом как свинья в ананасах…
– В апельсинах, – машинально поправила я.