– Музыка? И какая? – деловито осведомилась Эмма.
– Разная.
– Это любовь, если музыка…
– Да нет, какая любовь… Слушай, а где ты его видела, как ты ему проболталась? Ты что, специально с ним встречалась?
– Ни боже мой! У Тараса день рождения был, вот мы и столкнулись, я хорошо поддала, ну и сболтнула сдуру, даже не ему, а Тарасу, а он глазами своими как сверканет… А потом подошел и мнется – вижу, нелегко ему, борется с собой, но все ж таки спросил: Как там Саша поживает? А я тогда на тебя злая была, ты ж морду расквасила. Ну и говорю: такого-то числа прилетает из Барселоны. Специально сказала, думала, в аэропорт прискачет…
– А он не прискакал.
– Ну и хрен с ним! Тут вообще такое дело…
– Какое дело?
– Да нет, это я про другое, – смутилась вдруг Эмма.
– Да ладно, черт с ними со всеми, я спать хочу!
– Вот и хорошо, завтра с утречка повезу тебя в салон.
– В какой салон, ты что? Ты ж сказала – в театр?
– Сперва в салон, а потом в театр. Надо ж тебя в божеский вид привести – ну маски там разные, припарки, омолодим тебя, причешем, помоем, макияж, то, се… – У Эммы тоже слипались глаза.
Утром она действительно поволокла меня в салон красоты.
Меня мало затрагивали все эти процедуры, поскольку я страшно волновалась перед встречей с Лобовым, она значила для меня куда больше, чем маски и макияж, хотя не скрою, приятно, когда тебя холят.
Эмма тоже холилась на всю катушку. Когда мы с ней в какой-то момент остались вдвоем, лежа на кушетках с масками на лице и шее, она вдруг спросила:
– Саш, я вот вчера забыла… Ты знаешь некоего Игоря Бестужева?
– Гарика? Знаю, конечно, а что?
– У тебя с ним что-то было?
– Да никогда!
– Он тебе нужен?
– Нужен? В каком смысле?
– Ну как мужик или…
– Боже упаси. А ты почему спросила? Он тебе, что ли, понадобился?
– Ага. Мы тут с ним по бизнесу столкнулись, так я на него запала. Мы с ним уже покувыркались пару раз – по мне мужичок, ох по мне. И вдруг он у меня фотку увидел, где мы с тобой в Пальме на бульваре сидим, вот и пристал как банный лист к жопе: где ты, что ты, а потом жалостную историю рассказал, как ты ему тонну баксов за здорово живешь отвалила. Было такое?
– Было.
– Так он клянется, что с той тонны у него все и началось. Говорит, хотел сперва зубы на эти бабки вставить, а потом решил, что ты ему удачу приносишь, махнул с твоими баксами в казино и такой там банк сорвал, что смог какую-то операцию провернуть, благодаря которой быстро выплыл. Сказал, что долг тебе отдал.
– Отдал, правда.
– Слушай, может, рассмотришь кандидатуру?
– Эмма, не смеши меня. Тебе он нужен, а я вообще в гробу видала всех мужиков, а уж Гарика в первую очередь. В белых тапочках. Забирай со всеми потрохами.
– Сашка, ты знаешь, тебе не идет…
– Что?
– А вот это – в гробу, в белых тапочках… Не идет…
– Ладно, учту! – засмеялась я.
Вдруг зазвонил Эммин мобильник.
– Вот черт, нигде покоя нет, – проворчала она. – Алло! Михаил Леонардович? Доброе утро. Ну конечно, обязательно. Что? Да как же так! Что, уже утряслось? И как? Быть не может! Да, по-моему, просто здорово. Ах, к часу? Ну что ж, еще лучше. Договорились. Непременно… Сашка, тебе привет от Лобова! Он нас ждет к часу, у него там что-то сбилось, но он уже все утряс.
– Что сбилось?
– Да я толком не въехала, просто он просил быть на час позже. Знаешь, с этими творческими людьми надо осторожненько, а то они подумают, что я со своим суконным рылом на его творческую свободу покушаюсь. Хотя ты вот тоже творческая личность, а с тобой легко.
– Эмма, умоляю, не говори эту муру про творческую личность.
– Почему?
– Ненавижу слово «творчество». Когда каждая пипетка, которая пропищала по телевизору одну песенку, рассуждает о «своем творчестве», меня тошнит. И вообще, мне еще в детстве объяснили: говорить «мое творчество» – неприлично.
– Мне в детстве такие штуки объяснять было некому. Ладно, приму к сведению.
Мы приехали в дом культуры, где арендоват помещение театр Лобова. Лобов кинулся ко мне:
– Вы и есть госпожа Соболева? Очень, очень приятно! Эмма мне сказала, что это ваша первая пьеса, я просто не поверил! Вы молодчина, беби! Но я не подозревал, что вы еще и смертельно интересная женщина! Рад, душевно рад, беби!
Мне хотелось сказать ему, что я отнюдь не беби, но слишком была взволнована. И потом, какая мне разница, как он меня называет? Хоть горшком назови, только пьесу поставь!
– Михаил Леонардович, я вам доставила нашу авторшу, а сама должна мчаться по другим делам. Надеюсь, вы ее не обидите!
– Как можно, как можно! Мы с таким автором хотим дружить, холить его и лелеять.
– Сашка, ты, как освободишься, что делать думаешь? На всякий случай вот тебе ключи от моей хаты.
Вечером отвезу тебя на новую квартиру. Все, пока!
– Дорогая моя, идемте в мой кабинет, нам надо, так сказать, оформить наши отношения. Эмма вас проинструктировала?
– Да-да, конечно. А сегодня будет репетиция?
– Нет, репетиции не будет, хотя должна была быть, тут накладка, попал в аварию Мешков, пришлось искать замену, я просто на уши встал, но нашел, думаю, этот вариант даже лучше, я вас сегодня познакомлю, он должен появиться с минуты на минуту.
– Михаил Леонардович! Михаил Леонардович! – ворвалась с воплем какая-то крохотная девушка.
Таким обычно дают прозвище «Кнопка». – Буракова сказала, что не хочет с нами контракт подписывать, а еще звонил Разуваев – это вообще конец света, а здешние говорят, что мы им как бельмо на глазу!
– Кнопка, познакомься, это Александра Андреевна Соболева!
– Да? Надо же! Очень приятно! Только у нас накладка на накладке, прямо голова пухнет – ой, вы не пугайтесь, так всегда, до премьеры каждую минуту что-то случается, а потом вдруг все как-то утрясается, только нервов не хватает. Ох нервы, нервы!
Приглядевшись повнимательнее, я увидела, что Кнопка (я угадала! Подумать только!) не так уж молода, наверное, моя ровесница.
– Беби, я не представил вам мою незаменимую помощницу Кнопку – Катеньку, вернее, Екатерину Великую, как у нас еще ее зовут! Это моя правая рука и левая, и вообще, без нее я ноль!
Екатерина Великая зарделась. Было понятно, что она давно и безнадежно влюблена в Лобова, которому было хорошо за пятьдесят.
– Михаил Леонардович, умоляю, со здешними надо разобраться прямо сейчас, иначе геморрой грозит стать гнойным!
– Кнопка, твои доводы невозможно оспаривать!
Беби, простите, я вас тут оставлю минут на десять, вы уж не обессудьте. Я мигом!
Они исчезли. Я осталась одна в кабинете. Я была даже рада этой передышке. Хоть смогу слово вымолвить, когда он вернется. Огляделась. В кабинете висели афиши знаменитых лобовских спектаклей, в которых играли самые лучшие, самые знаменитые артисты. И он взял мою скромную пьеску! В этот момент дверь распахнулась и на пороге возник… Глеб.
Кажется, он стал еще красивее, если такое вообще возможно. У меня, наверное, подкосились бы ноги, если бы я стояла.
– Сашка? Ты? Что ты тут делаешь?
– Привет, Глеб!
– Сашка, я страшно рад! Куда ты запропастилась? Можно тебя поцеловать?
– Не стоит.
– Нет, ну чего угодно я мог ожидать, только не тебя!
– А ты что тут делаешь?
– Да вот пришел к Лобову, он мне пьесу прислал, предложил главную роль…
И он помахал папочкой с надписью "А. Соболева. «Хочу бабу на роликах!». Он явно ничего не сопоставил.
– Да? И ты будешь в ней играть?
– Конечно, давно мечтал сыграть в хорошей комедии, к тому же роль как будто на меня написана.
Нет, так в жизни не бывает, так бывает только в кино! Вот об этом моменте я и мечтала, вернее, даже не смела мечтать – его мне намечтала Дуня! Но это еще не кульминация.
– Сашка, как ты живешь? Где ты? Мне тебя очень не хватает.
– Глеб, не надо! – поморщилась я.
– А ты изменилась, стала совсем другая… Да, я тут видел твой портрет в «Огоньке». Ты стала лучше.
Интереснее, даже как-то моложе… Но все-таки что ты тут делаешь?
– Глеб, а как здоровье Светланы Георгиевны?
– Да ничего… Черт, какая глупая ситуация… Сидим тут и ведем светскую беседу – бред, сюр! Сашка, я просто глазам не верю… Ты что, работаешь у Лобова? Это была твоя идея, чтобы он меня пригласил?
– Боже, нет, я у него не работаю, и мне бы такое в голову не пришло, – покривила я душой. – Я пришла поговорить с ним, а его вызвали.
– Ты, наверное, у бабушки живешь, да?
– Нет, бабушка умерла еще летом.
– Ах ты господи… Прости, не знал. Сидим и говорим как чужие…
– Мы и есть теперь чужие. А ты с кем сейчас, все еще с Яной? Она пикантная, ничего не скажешь.
– Прекрати!
– Хорошо, молчу. Это действительно не мое дело.
Дверь опять распахнулась. Вернулся Лобов.
– Глеб Евгеньич, голубчик ты мой! Я смотрю, вы уже познакомились. Какой у нас, оказывается, очаровательный автор, вы не находите?
– Автор? Какой автор? – опешил Глеб.
– Да вот же Александра Соболева собственной персоной, ну а нашего замечательного Глеба Ордынцева вы наверняка узнали.
– Узнала, тем более что это мой бывший муж.
Глеб дернулся.
– То есть как? – удивился Лобов. По его выразительному актерскому лицу я сразу уловила – удивление сменилось испугом: а вдруг Глеб откажется играть в нашей пьесе или я взбрыкну…
Вот это была уже кульминация, о такой мечтает каждая оскорбленная женщина, но мое торжество омрачала одна крохотная деталь больше не люблю Глеба. И, несмотря на его сногсшибательную красоту, он меня больше не волнует.
Очевидно, написав пьесу, я выплеснула свою обиду, а заодно и любовь. Огромная радость освобождения заполнила меня, но неожиданно в душе начала оживать обида на Алекса. Неужели обязательно нужна какая-то обида? Глупо. Не хочу! Душа, конечно, обязана трудиться, как сказал поэт, но ведь не над обидой же. Я поняла, что в последнее время в моей душе обида сменялась музыкой Хачатуряна, а та в свою очередь снова обидой. Нет, нет, больше этого не будет.