Теперь прислушивались уже все: даже моряк перестал хмуриться.
— … Я учился в Италия, сеньор Капрони. Я видеть, люди все одинаковы. Что гай-коку-дзин, что нихон-то. Все любят цветы жене дарить. Все умные. Вы вот avion придумать, zeppelin. Кто-то даже нас предупредил про… Tokio Jishin… Как сказать?
Моряк проворчал:
— Токийское землетрясение, позапрошлый год, верно?
Японец вздохнул:
— Верно. Конечно, наши не поверили: гай-коку-дзин волю Amaterasu знать не может. Но кто-то же знать! И не держать при свой, нас предупреждал. Тогда я и подумал: надо ехать учиться. Нет варвар, есть люди.
— За людей! — в полном ошеломлении разлил остатки кьянти пилот Марко, и мужчины сдвинули стаканы. И еще несколько минут молча, задумчиво, доедали рыбу. Наконец, Дзиро выдохнул:
— Но таких, как я, мало. Большая часть никуда не выходить за границу. Только газеты читать. В газетах сами знаете, что пишут.
Хорикоши тоже нахмурился, просто европейцы этого не распознали:
— Я вернусь, и мне придется строить боевые самолеты. Но Японии не победить весь мир, сколько мы ни надуть щека. Молодой офицер дорасти до старый генерал, занять все посты армия, военный министр, флот. Начать война. Обязательно. Но мир сильнее. Мы так получить по голова, что…
Дзиро залпом допил остаток вина и сказал на почти правильном английском:
— Очень по-нашему: драться за дело, заранее обреченное на провал. Прямо самураем из легенды себя почувствовал.
— Так не возвращайтесь, разве это беда?
— Мне приказали то, чего я не могу исполнить. Я хочу того, чего хотеть не должен.
Моряк вздохнул:
— Так вот и пожалеешь, что социалисты у вас там липовые. Товарищ Император! Звучит, а?
Синьор Орос ди Бартини поглядел на моряка внимательно, что-то понял и махнул розовой бумажкой английского фунта. Сей же миг у столика возник официант.
Официант принял десятифунтовку, отсчитал сдачу марками: в Тарнобжеге ходили деньги ДойчеФольксРеспублик. А в вольном городе Фиуме, в безбашенной Республике, принимали любую валюту и меняли все на все. Великие державы ворчали — но ведь и им требовался контрабандный канал.
А мой канал связи дрожал от напряжения, и прогностический модуль трясло, чуть из корпуса не выскакивал.
Сделать в Японии социалистическую революцию, чтобы не убивать симпатичного тебе человека?
Ага, и сколько несимпатичных накроется! Они-то чем хуже? Тем, что про них Миядзаки мультика снять не успел?
Помнится, в первой серии, в прошлой жизни, влез я во все потому, что пожалел капитана Педро Джакино — чем кончилось?
К тому же, все на один корабль не погрузишь. Морда же и треснуть может!
И даже у суперлинкора Тумана.
Солнце, блин — и то каждый вечер садится!
Один, всего единственный парень, который еще то ли станет врагом, то ли нет.
На второй чаше весов гигантская работа по втягиванию Японии в социализм.
Простой выбор, верно?
Опять же — куда тебе Япония, придурок, хотя бы в Союзе разберись толком!
С другой стороны, прямо сейчас революцию в Японии все равно не устроить, а потому суетиться с решением тоже не надо. Можно пока не метаться безголовой курицей. Можно подумать, погонять варианты. А Дзиро Хорикоши пока что книжек надарить. Здесь, в Фиуме, у резидента должен быть запас агитационных материалов на английском. Ведь именно отсюда они расползаются путем контрабанды.
Так что пусть Хорикоши-сан почитает, скоротает путь-дорожку. Простыми словами суть марксизма, критика его, слабые места, социализм, коммунизм. Синьор ди Бартини в Москве останется, в Авиационной Академии. А японцу до Владивостока лететь и лететь на дирижаблях прославленной линии «Советский Союз», от Берлина, через Москву, Нижний, над Уралом и Сибирью.
Над седым Уралом и необъятной Сибирью — почти непрерывный поток пассажирских цеппелинов. Герр Хуго Эккенер с немецкой добросовестностью отработал русское золото. К тому же, на восьмом году советской власти, уже подросли и окрепли его московские выученики. Сейчас дирижабль приходит во Владивосток ежедневно, а в Анадырь через Вилюй и Магадан — каждую неделю. На пути выросли промежуточные базы, вышки, ангары, станции спасателей. Построены газовые заводы, собраны аварийные команды, содержатся в готовности резервные дирижабли. Да, на фронте цеппелин долго не проживет — но фронт питается народным хозяйством, а уже в нем цеппелину мало кто соперник.
Разумеется, поезд перевезет полтысячи тонн за раз, а серийный дирижабль всего лишь два процента, тонн десять. Поезд не зависит от ветра, не боится шквала и грозы. Поездом управлять намного проще, чем вальяжным донельзя небесным китом.
Только Россия вам не Европа, а Туркестан, к примеру, так даже и не Россия. Не то, что железных дорог, обычную попробуй еще найди в здешних раскаленных песках!
Вот и выходит, что рабочая лошадка освоителей новых территорий — именно «десятитонник». Большие сложнее управляются и дороже в заправке, меньшие не поднимут бетонный ящик, универсальный блок, с которого начинается сейчас любая стройка или даже серьезная геологическая экспедиция. К тому же, давно прошли те времена, когда для простенькой установки бетонного ящика требовался целый Корабельщик с его нечеловеческой скоростью расчетов. Грузовой дирижабль над целью сперва выстреливает пару якорей вдоль курса, и пару якорей поперек. Переползая парой лебедок по растянутым от якоря до якоря тросам, небесный кран устанавливает блок с точностью до сантиметра.
Десять цеппелинов «Юго-строя» за один рейс выкладывают кольцо из десятка бетонных коробок. Одиннадцатый высаживает в середину кольца людей на опускаемой платформе. Люди вынимают из бетонных ящиков дощатые навесы, тканевые тенты, буровые установки, чтобы дорыться до водоносного слоя. Запускают генератор, на растяжках крепят мачту радиостанции. День-два — и вот на старом русле древнего Узбоя стоит поселок неверных.
За месяц неровная цепочка городков потянулась от Керки на берегу мутной бешеной Аму-дарьи в сторону Мары, и вторая такая же цепочка, городки на расстоянии дневного караванного перехода, двадцать пять километров, потянулась от Мары к Тедженту.
Прямо в песках!
Старики собирались в пыльных чайханах Бухары и Ашхабада, качали головами. Кафиры пришли сюда с Белым Царем. Воины Белого Царя немало попортили крови эмирам Бухары-аль-Шериф, Благородной Бухары.
Потом на севере что-то случилось; и прямо с неба на Ташкент-город приземлился неверный; небо даже просвечивало сквозь череп его ясными голубыми глазами. Кафир-авиатор именем Шавров объявил, что власти Белого Царя больше нет, а есть власть Центрального Революционного Комитета. Шавров так вот запросто вылез из аэроплана, создал из ничего Реввоенсовет фронта, и затеял военную реформу, пытаясь поверстать местную вольницу в ровные полковые шеренги. Почти все удалось пришельцу с небес, и улетел он в Семиречье, где пытался повторить все то же самое. Но забрил в армию кого-то не того; соратники атамана возмутились, батьку своего отбили, а самого Шаврова прикончили. Ну да что и взять с киргизов! Аллах велик! Воистину, все творится по воле его. Жили под эмирами, поживем теперь под Центральным Комитетом…
Насколько старикам удалось понять, «Комитет» что-то наподобие дивана, то бишь, совета из уважаемых людей при правителе. Обычно в диване заседают хранитель казны «диван-беги», главный полководец «аталик», надзиратель за общественными работами «барамуш», и министр доходов «аксакал». Именно из уважения к мудрости и важности последнего, стариков на Востоке тоже называют аксакалами.
Но как может существовать совет и не существовать сам правитель?
Тут старики ничего не понимали, и Бухарскую Народную Социалистическую Республику не одобрили.
Правда, молодые их одобрения вовсе даже и не спрашивали, чему старики, видевшие при жизни множество завоеваний, предательств, перезавоеваний, не удивились нисколько.
Прав сильный!
Еще прилетевший кафир что-то говорил про разделение Туркестана по Республикам: собственно туркменской, узбекской, таджикской, киргизской. Старики только ухмылялись: это и вовсе глупость. Вот он, Туркестан, как создан Аллахом. На закате ограничен волнами Каспийского Моря, на восходе пределы его — Памир и Бадахшан, где и обитают киргизы, а за ними Ферганские оазисы, Великий Шелковый Путь в Китай, севернее Гималаев.
С юга — зубчатая стена Гиндукуша, за которой уже ференги, а там рукой подать и до горько-синих волн Оманского залива…
С севера же предела нет, и кочуют по степям безбожные язычники-казахи. Так что люди Туркестана делятся не на «узбеков» и «таджиков», а на оседлых — «сартов», и кочевых — всех прочих. И нет в пределах Туркестана особой разницы, хивинец ты или бухарец: таможня ханская, стража эмирская, чиновная братия Синцзяна обдирают всех одинаково. Всякому за провоз фунта первосортной анаши божеский налог — две копейки с полушкою, на здоровье! Хочешь — вези прямо так, хочешь — прикажи конфет «гуль-канд» навертеть, все правильно поймут. Ибо здесь через одного курят гашиш или опиум, и даже чиновники запросто могут обидеть путешественника придиркой, а наутро прислать мальчика с извинением: простите, сильно покурил вчера, не распознал уважаемого эфенди!
С мальчиками в здешних местах тоже не все так однозначно. Знаменитейший Якуб-бек, самую малость не построивший исламского королевства, в молодости был «бача» и до шестнадцати лет спал с мужчинами за деньги. После шестнадцати сделался уже никому не интересным перестарком, да и любовника его казнил хан Ташкентский; поневоле Якуб стал воином и завоевал всю округу. Что Белому Царю, что ференгам, исламское королевство на границах вовсе не улыбалось, так что посольства из Оренбурга и Кабула бегали к бывшему мальчику для удовольствий наперебой кланяться.
Вот сквозь какой Туркестан неровной строчкой потянулись поселения гяуров, по руслу древнего Узбоя, от мутной бешеной Аму-Дарьи вовсе в черные пески.