— Ты, Хаким, сейчас пойдешь со мной, — велел дядя. — А твой друг подождет нас. Моя пятая дочь позаботится, чтобы Самвел не скучал. Девочка заканчивает курсы атомщиков на Мангышлаке, да, с ней ты не соскучишься. А ты, Самвел, кем работаешь?
— Он пилот цеппелина в нашей озеленительной колонне. Он пригодится нам, ведь это место на том берегу Амударьи, добрых два часа лету.
— Пилот… Хорошо! — Дядя Сарт ушел в тот самый черный проем, а Хаким следом. В жилых комнатах племянник натянул взамен оставленных под помостом щегольских туфель сапоги. Сменил рабочую куртку на потертый чистый халат, а вместо кепки взял косматую папаху, не пропускающую к голове солнечный жар.
Дядя Сарт открыл узкую калитку в глубине дворика, и оба вышли в глинобитный лабиринт Старой Бухары, огороженный и обнесенный знаками заповедник не пожелавших никуда переезжать стариков.
Поднялся легкий ветерок, в чайхане зазвенели завесы из стеклянных трубочек.
Пилот пил чай, говорил с девушкой — та, в отличие от многих знакомых атомщиков, совсем не кичилась, и потому уже к полудню Самвел отважился на несколько удачных рифм. Получились бы и стихи, но парень вдруг поймал себя на непонятной тревоге, которую не смогла рассеять смешливая быстрая Дария.
Ветер нес легкую дымку над старыми кварталами, солнце поднялось ровно в зенит, заливая город запахом горячей глины и высушенного бетона, когда на улице показались дядя Сарт и Хаким, поддерживающие под руки маленького старика в черном халате из превосходного шелка, в зеленой чалме совершившего Хадж мусульманина; Хаким нес еще перевязанный шпагатом сверток.
Вглядевшись в лицо старика, Самвел оборвал речь на полуслове, и девушка даже не обиделась, потому что посмотрела в глаза новому гостю тоже, и тоже вздрогнула.
Тогда пилот поднялся молча, без единого слова, сунул ноги в туфли, уже покрывшиеся желтой глиняной пылью, и вышел на улицу. Дядя Сарт не проронил ни слова, молчал и Хаким. Подлетела машина, таксист с неподдельным уважением усадил ходжу на заднее сиденье, сверток уложил ему на колени. Самвела разместили на переднем, чтобы показывал дорогу к аэропорту. Дядя Сарт и Хаким сели по обе стороны от молчаливого черного старика, и машина пошла сперва по брусчатке старой Бухары, затем по выкрашенному белым бетону новой, затем по плитке аэропорта; пилот не вспомнил, как погрузились.
Дирижабль свой Самвел знал как пять пальцев, полетный план согласовали заблаговременно, так что старт и установку на курсе Самвел выполнил все в том же странном беззвучном состоянии, словно бы в давно придуманном и вот, наконец-то, исполненном заговоре.
Через два часа дирижабль отдал тросы высадочной платформы; как ни горел от любопытства Самвел, но покинуть рубку не отважился. Хаким, его дядя и старик вышли в загадочную долину, под безжалостное солнце бывших Черных Песков, теперь перетянутых живыми следами озеленительных колонн.
Старик, увидев блестящие на свету стебли, обезумел. Упав на колени, он так прополз несколько метров, обнял бамбук, словно живого человека, и сказал только:
— Ты видишь, Джевет? Это они! Это они, они!
И дядя Сарт, вовсе не удивившись незнакомому имени, только кивнул:
— Аллах велик.
— И все по воле его, — сказал старик. Поднял глаза к небу, и Азраил ответил безмолвным согласием: воистину, ты оказался прав. Мне отсюда хорошо видно, где пески уступают зелени, а где вместо пряностей сажают мак. Я приветствую тебя на правильной стороне, человек!
Старик огладил чалму и тоже улыбнулся: одного лишь терпенья меня не лишил Азраил!
А потом осунулся лицом в коричневые теплые корни бамбуковой стены, и Хаким тигриным прыжком бросился к платформе, а наблюдавший сверху Самвел спустил ему аптечку. Любой озеленитель знал, что делать при солнечном ударе в песках, но тут ничто не помогло.
Дядя Сарт опомнился первым и закрыл старику глаза, и принялся разматывать его зеленую дорогую чалму. А Хаким, тоже помнивший обычай, принес из комплекта лопату. Ибо мусульманин, встретивший смерть вне родных стен, должен быть похоронен до захода солнца, и чалма, в таком случае, служит ему гробом.
Хаким не видел трудностей довезти тело в дирижабле до Бухары, но дядя Сарт приказал: хороним здесь. Хорошее место.
А потом дядя Сарт разрезал сверток, вынул оттуда черные ножны, из ножен саблю с простенькой рукоятью, совсем не такую красивую, какая у дяди Сарта висит на стене над почетным сидением в чайхане… Саблей дядя махнул над собой легко, привычно. Убрал клинок в ножны и положил их на тело маленького старика.
Тогда Хаким все понял и не стал спорить.
На обратном пути Самвел, против обыкновения, не цеплялся с вопросами и не размахивал руками. Спросил Хаким:
— Дядя Сарт… Пожалуйста, расскажи, как все устроено в твоей чайхане. Хочу знать.
— Зачем тебе? — без малейшего чувства отозвался дядя. — Разве ты не хотел поступать в летно-космическое?
— Ремесло чайханщика древнее и уважаемое, ты сам это сказал. Нет никаких препятствий сделать чайхану на лунной базе.
Дядя Сарт не улыбнулся:
— И наркомат разрешит? Это же космос, там райком ничего не весит. Придется дойти до Москвы.
Хаким сузил глаза:
— Вы же как-то прошли… Через это вот все. Нам всего-то и осталось уговорить наркомат.
Замыкая круг
Осталось мне уговорить наркомат флота. В конце-то концов, не начнут здесь постройку моего прототипа — и опять никакой истории не бывать.
Загвоздка сразу в нескольких вещах.
Первое, что никакого наркомата военно-морских дел здесь попросту нет. Кораблей уцелело «ерш да карасик». И те, по большей части, вне «коммунизма», где их можно было бы сразу отремонтировать.
Балтийцы, выполнив тяжелейший переход из Ревеля и Гельсингфорса в Кронштадт, спасли корабельный состав. Но после «альбатросы революции» особенных подвигов не совершали. Они больше прославились в десантах и в командах бронепоездов.
Черноморский флот белые никуда увести не успели. Зато парижско-лондонские союзнички беззастенчиво обобрали с него все ценное в уплату за военные поставки Деникину и Врангелю. Но и Союзу тяжелые корабли достались только вместе с Севастополем, уже после разгрома Зимнего Похода, когда на юге воевать уже сделалось не с кем. Сами уцелевшие линкоры мало того, что изрядно попортились от небрежного хранения, так еще и давно морально устарели.
Северного флота попросту не успели построить. Что там корабли, когда на море Белом, Дышащем, не существовало пока что достаточно больших портов, куда можно бы подать снабжение для экипажей; даже причалов, даже казарм на берегу и тех не успели выстроить. Железку до Мурманска и Североморска мы еще только тянули, да и пути до Архангельска, по-хорошему, пришлось перекладывать. А по трассе Беломорско-Балтийского канала и вовсе шли пока только геодезисты.
От флота на Тихом Океане остались воспоминания да та самая песня: «Врагу не сдается наш гордый Варяг!» Приморский Порт-Артур, куда ушли из Владивостока все русские корабли, сухопутный Харбин и вообще вся Манчжурия — откололись. Окопавшиеся там белые, хоть и не полезли на Союз прямой военной силой, но и на контакт, в отличие от Крымской Республики, не выходили, постоянно забрасывая через границу самурайские разведгруппы. Японцы имели в Харбинской России огромное влияние. И уж все русские кораблики, сколько-нибудь годные хотя бы на металл, императорский «Нихон Кангун» слизал, что кошка сметану.
Хорошо повоевали Днепровская, Волжская и Каспийская флотилии. Гражданские моряки и сейчас вовсю ходили по Каспию в ту самую Гилянскую Советскую Республику. Вывозя шелк-сырец, взамен заполняли север Ирана всяким промышленным да железным товаром. Те же гвозди с подковами, косы, стекло и скобы шли среди небогатых персов на ура. Ценой мы перебивали английский товар: плечо перевозки от Киева до Гиляни намного короче, чем от Ливерпуля до Александрии, да потом еще тыщу верст со скоростью самого тормозного верблюда в караване. Джентльмены-конкуренты вербовали по берегам Каспия флибустьеров, наши военморы натаскивали на них экипажи катеров и малых сторожевиков. Уже почти флот, разве что маленький. Учебно-тренировочный.
Еще каспийцы время от времени обеспечивали десанты на восточный, пустынный, безжизненный берег Дарьи Хвалынской, гоняли там басмачей да облизывались на Каракумский канал… Который только еще начали оконтуривать цепочкой фортов. Этим-то каналом и перетянули мы весь Туркестан в свой лагерь, хотя англичане действовали здесь размашисто и уверенно, еще с наполеоновских времен, когда Россия лишь обозначила движение на юг, в сторону Индии — «жемчужины британской короны».
Знаменитая крепость Кушка — та самая, «меньше взвода не дадут, дальше Кушки не зашлют» — появилась именно тогда. К гражданской войне Кушка уже была мощной цитаделью, обильно снабженной всяким запасом. Одних пушек более двухсот, да пулеметов за полтысячи, да самая мощная рация в Средней Азии, принимающая не только Ташкент, но и Москву, и Лондон. Командущий, генерал с говорящей фамилией Востросаблин, стоял костью в горле любому беку-эмиру, а мелких курбаши кушал на завтрак. Дескать, мзды не беру: за державу обидно.
Собрав почти сорок тысяч, подступил к стенам Кушки тот самый Энвер-паша, еще когда владел Душанбе и вполне серьезно мог получить себе всю Восточную Бухару… Половину Таджикистана, кусок Узбекистана, Киргизии, еще и с Ферганой, если нашими словами. Тогда даже Востросаблин обеспокоился и велел радисту постучать ключиком: беспокоят ли еще кого южные границы России?
Отозвались на призыв о помощи большевики в Ташкенте, за много километров к северу. Пришли в Кушку три цеппелина, выгрузили патроны, свежие газеты, агитационные материалы, новые батареи для рации, да десяток двигателей Стирлинга, работающих без топлива, на перепадах между ночной прохладой и дневным бесконечным солнцем.
Встали цеппелины на корректировку крепостных пушек, и живо кончились моджахеды у Энвера-паши. А потом и Душанбе у него забрали. А потом и вовсе пропал Энвер-паша. Кто говорил: свои зарезали, кто стращал, что еще всплывет убийца ливанцев и армян, только им уже мало кто верил.