По синему экрану пробежали строки, Корабельщик повторил их вслух:
— Декларация о создании Союза Советских Социалистических Республик. Практически, цель и смысл существования огромного государства… Смотрите: доступ в Союз открыт всем социалистическим советским республикам, как существующим, так и имеющим возникнуть в будущем… Новое союзное государство послужит новым решительным шагом по пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику… Из чего, товарищи, логически выводится, что Союзу нужен мир.
Корабельщик улыбнулся и отчеканил:
— Желательно, весь. А уже отсюда с неизбежностью следует: Союзу придется вести бой в любой точке земного шара. И флот необходим океанский, прибрежным тут не обойтись. Дальше понятно: чем раньше начать формирование, тем лучше флот получится.
На синем экране снова возникла карта земного шара, развернутая по плоскости. Союз, в отличие от прочих карт, показывался тут не красным, а черным. Да и не вся территория Союза покрывалась черным — берега морей желтели.
Северная Африка, Персия, Индия, берега Китая, Индокитай, Япония также образовали громадную желтую дугу, замыкаемую слева через Испанию- Францию- Англию, справа через побережье Охотского Моря и кусок Чукотки.
Юмашев сообразил первым:
— Черным залита территория, недоступная любому флоту. Желтым — которую можно подвергнуть обстрелу и десанту. А остальное?
— Так выглядит планета на взгляд профессора Оксфордского университета Хэллфорда Маккиндера. Так мир видит основной противник Союза. Черная территория — «Ось истории», так называемый «хартленд» или «великая естественная крепость сухопутных держав». Желтая территория — так называемая «дуга», «римленд». Согласно доктрине капиталистов, кто контролирует желтые побережья, тот контролирует и черную «ось истории».
— Ничего нового, — прошелестел Беренс. — Еще Петр Алексеевич, простите, понимал, что стране нужен выход к морю.
— Что же это, англичане признали, что «Ось истории» проходит через лапотных русских?
— Увы, да. Потому что в их устах это значит одно: лапотные русские не по праву сидят на ключевой позиции. А дальше, как говорят американцы, «бизнес, ничего личного».
— Что же это значит?
— Это значит, что нас уничтожат не из-за личной ненависти, а только в силу выгоды. «Без гнева и пристрастья», так сказать.
— Выходит, или они — или мы?
Вместо ответа на столе снова вспыхнули красные строки: «Новое союзное государство послужит новым решительным шагом по пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику». Слова исчезали, пока не остались четыре последних.
Военморы опять переглянулись.
— Задача понятна. Но скажите, не зря ли наш демарш относительно германских репараций ослабил Англию и Францию? Может быть, стоило усилить эти страны, чтобы они противостояли движению Америки в Европу?
— Лев Михайлович, я бы хотел, чтобы агрессивные действия капиталисты открыли в ближайший год, именно потому и выдернул германские выплаты у них буквально из пасти. Срок моего гарантированного пребывания на Земле истекает в следующем, одна тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Когда сработает моя установка переноса, я сам не очень точно знаю, но в любом случае не раньше. Начнут сейчас — мне хватит возможностей перетопить их флоты наглухо и тем самым обеспечить вам спокойное поколение, лет семь-десять, за которые вы построите собственную экономику и вооруженные силы. А там уже можно улетать с чувством выполненного долга.
Корабельщик поглядел в потолок, вздохнул:
— Если же напасть первыми либо устроить провокацию… Люди разгадают ее, не стоит их держать за дураков. Боюсь, они потому и не начинают, что уже разгадали мой ход и ждут моего исчезновения.
— Так или иначе, строим океанский флот, — Беренс вновь открыл блокнот и зашуршал карандашом. — Но в каком составе?
— Согласно воззрений Льва Михайловича, в сбалансированном составе. Вот авианосное соединение, ядро для каждого флота, — Корабельщик показал на синем экране группу кораблей: уже знакомый всем силуэт авианосца, вокруг него линкор, два-три крейсера, десяток эсминцев, несколько субмарин.
— Какова же в таком флоте роль большого артиллерийского корабля?
— Обеспечение боевой устойчивости авианосной группы в ближнем бою, — Корабельщик приблизил картинку, и все увидели тот самый Алый Линкор, фотографии которого «мальчики Фрунзе» добыли в итальянском Фиуме.
— Главный калибр, противоминный и обязательно скорострельные четырехствольные зенитки, — подсветил их Корабельщик на схеме. — Авиация сильна и станет еще сильнее. Но в плохую погоду или в полярных морях преимущество линкора неоспоримо. Количество линкоров я полагаю по два на океанских флотах, Северном и Тихом, по одному для Черного и Балтийского морей, и один резервный. Всего шесть-семь штук. За десять лет их можно построить, не перенапрягая заводы, далее же судить по ситуации.
Корабельщик увеличил картинку линкора, сам же теперь глядел мимо нее в стол и говорил медленно, словно бы по памяти:
— С проектом стесняться нет смысла. За срок строительства даже головного корабля политическая ситуация сто раз переменится. Закладывать сразу семьдесят тысяч тонн, главный калибр восемнадцать-двадцать дюймов, как у пушкарей стволы получатся. Противоминоносный — шести дюймов хватит, здесь я полагаю важнее скорость наводки. Наконец, зенитный не более четырех дюймов, ибо самолет быстрее любого миноносца и тут поворотливость установки вопрос жизни и смерти. Зенитный ближней зоны — многоствольные скорострелки, их задача засеять небо металлом…
Флотоводцы разглядывали красивый рисунок с непонятными выражениями лиц: то ли восхищенными, то ли неодобрительными от явного прожектерства.
— … Силовая установка турбинная, дизеля на такую мощность очень уж сложная штука, а передача от них на винты вовсе кошмар. Кроме того…
Корабельщик подумал и все-таки сказал:
— Пар можно производить и установками на базе особого топлива. Да! — он вскинул обе руки, предупреждая вопросы, — это именно то самое, но не вслух, товарищи. Вот об этом — не вслух… Дело не завтрашнее и даже не послезавтрашнее, но срок службы такого гиганта не меньше семидесяти лет, успеем с модернизацией. А пока начнем с мазута или водоугольного топлива. Углей низкого качества у нас чертова прорва.
— Водоугольное расслаивается, его зимой подогревать нужно, нам это неудобно весьма и весьма, у нас большой северный театр. Как вспомню, так вздрогну, — Юмашев оторвался от картинки с заметным сожалением.
— Печально, если такое чудо самолеты утопят. У вас очень ярко показана судьба самого большого линкора вашего мира, пущенного на дно ценой всего лишь пары авиаполков. Совершенно несравнимые расходы, как по людям, по сложности работы, так и по ресурсам, — Беренс продолжал записывать.
Галлер смотрел сквозь рисунок на темно-синие глаза докладчика. Корабельщик пожал плечами:
— Тот линкор принял бой в одиночку, и его гибель закономерна. Танк в городе без прикрывающей пехоты тоже долго не живет, но полезность его никто уже не оспаривает.
Погасив синий экран, Корабельщик прибавил:
— Авиаторов мы тоже найдем, чем порадовать. На дальней дистанции встретят истребители с наших авианосцев, поближе тяжелые универсальные пушки, вплотную те самые зенитные автоматы. Опять же, радары.
— Радары мы понемногу делаем, но, как и все остальное, в гомеопатических дозах.
Бонч-Бруевич прошелся вдоль заваленных инструментами и полусобранными моделями столов, потеребил черную густую бороду:
— Электромоторы — дефицит. Магнетроны — дефицит, все ручной сборки, все трубки поименно, у каждой свой характер. Пока что наши радары годятся лишь пускать пыль в глаза большому начальству. Элементы питания — дефицит… Кстати, в вашем задании ошибка. Двести пятьдесят вольт — это анодное напряжение. Напряжение накала можно снизить вольт в двенадцать, или даже в шесть, при некоторых условиях. Скажите, вы ошиблись намеренно? Чтобы заставить нас думать и все же найти тетрод, четырехсеточную лампу, что снижает анодное напряжение до восьмидесяти вольт… И мы снизили вес батарей чуть ли не впятеро!
Бонч-Бруевич помолчал и закончил тихим голосом:
— Но мы здесь, в Казанской лаборатории, очень сильно обиделись. Если вы знали ответ, почему просто его не сказать?
— Увы, — Корабельщик развел руками, покаянно склонил голову. — Я не специалист во всех областях. И ответа я не знал.
Бонч-Бруевич отошел к обычному стулу с пятнами от кислоты на лакированных планках, сел, поправил белый лабораторный халат:
— А мы-то полгода голову ломали: что за хитрость? Зачем? Порой мне кажется, что мы слишком привыкли опираться на ваши сведения и разучились думать самостоятельно. Среди людей странное ощущение: все ждут вашего отбытия, как ждут отпуска или отъезда начальника предприятия. Тогда, наконец, настанет подлинная свобода.
Корабельщик нахмурился:
— Отберите людей, которые способны шагнуть за рамки представленных мной бумаг. Они-то и есть настоящие ученые, им, сколько сведений не выдай, все мало.
— Единицы.
— Да, таких никогда не будет много, — Корабельщик тоже сел вполоборота на испятнаный паяльной кислотой стул. — Но только эти и есть настоящие. Кому интересно не столько освоить и получить премию, сколько разобраться, в чем же суть.
Бонч-Бруевич улыбнулся странно:
— Я никак не могу поверить, что вы все же уедете. Непривычное, невообразимое и страшное дело: знать, сколько тебе осталось. Постойте! — Бонч-Бруевич отстранил возражения уверенным движением ладони. — Я инженер и должен верить расчету, верить цифре и логике. Но сердце им противоречит. Черт возьми, окажись вы крылатым осьминогом, вас бы приняли стократ легче.
— И что же, многие не дождутся, пока я исчезну?
Инженер пожал плечами, стряхнул с халата на бежевый кафель пола невидимые крошки: