— Не сотни тысяч, если вы об этом. Да и те вряд ли что-то предпримут, кроме возмущенного ворчания.
Корабельщик переложил на стеллаже несколько заполненных элементами гетинаксовых пластин, вздохнул:
— Предприимчивого хватит и одного. Но вы правы. Надо выпустить какое-либо разъяснение по данному вопросу.
— Что же вы намерены разъяснять? Что вы чего-то не знаете или не можете? Простите, но поздно. После десяти лет работы Наркомата Информатики люди уверены, что вы знаете все.
Корабельщик хмыкнул:
— Ровно половину всего. Благодарю за поднятую проблему, я обдумаю ее как можно скорее. Перейдем к делу. До радаров далеко, но что-то вы же готовы отдать в серию?
Инженер не стал никого вызывать и даже в записи не полез. Он просто прошел к торцевой стене лаборатории — белой большой комнаты с кафельной плиткой на стенах и на полу — где открыл шкаф:
— Смотрите!
— Новые наушники?
Бонч-Бруевич поморщился:
— Наушники — это клапаны шапки-ушанки. У нас, у радистов — головные телефоны.
Корабельщик примерил черную дугу, постучал пальцами по выпуклым чашкам:
— Да, эти легче граммов на сто… Сто двадцать. А это что? — нарком информатики осторожно взял в руки самую обычную клавиатуру, только тяжеленную, с металлическими кнопками, но с вполне привычной раскладкой: «фывапролджэ» по среднему ряду.
— Наборный ключ. Для лечения срывников и для использования необученным персоналом. — Бонч-Бруевич подключил клавиатуру к стенду:
— Нажмите любую букву.
Корабельщик нажал «П», сейчас же из динамиков запищало коротко, два раза длинно и снова коротко.
— Пи-ла-а-а по-о-о-ет, — хмыкнул Корабельщик. — Надо же, не забыл еще. А что за срывники?
Бонч-Бруевич убрал клавиатуру и новые телефоны в шкаф, развел руками. В свете мощных ламп заблестели коротенькие волоски по пальцам.
— При скоростной передаче ключом от напряжения руку может свести судорогой. Это наш бич и проклятие! Радист, причем самый ценный, радист-скоростник, выбывает на несколько месяцев. Нельзя писать, даже ложку и вилку запрещено брать в первые дни. Медики не церемонятся: гипсовую лангету на несколько недель, и делай что угодно, кроме мелкой моторики. Потом возвращение в работу не раньше полугода, и то понемногу. Для уже сорванных мышц опасность нового срыва больше на порядок… Так что мы построили такую вот клавиатуру на наборных линейках. Одно движение рукой на любой знак. Опять же, с ее помощью любой необученный человек может передать сообщение, достаточно знать грамоту. О скорости, конечно, говорить не приходится, но это же для аварийных случаев.
Корабельщик удовлетворенно кивнул, принимая упакованные образцы и папку с описаниями. Переспросил:
— Так вы, значит, опасаетесь, что без моих подсказок уже ничего не сумеете?
— Сумеем, — Пианист бледно улыбнулся. — Можете не сомневаться, что не оплошаем и без Корабельщика.
— В таком случае, будьте готовы после празднования юбилея.
Пианист огляделся. Московский ресторан, как и при старом режиме, только вместо амуров и психей золотом по белому звезда, в ней плуг и молот, осененные раскрытой книгой: новый державный герб, герб лапотников и косноязычных работяг. У входа через улицу все тот же лоточник с пирожками… Что же, царь-батюшка Романов не позволял ему пирожками торговать?
— Празднование десятилетнего юбилея Великой Октябрьской Социалистической Революции… — протянул Пианист. — Парад с новыми огромными танками, с голоногими физкультурницами, все еще стесняющимися своего вида, с непременными лозунгами на красном кумаче… Почему вы пришли с этим ко мне?
Собеседник оттянул рукав, показывая край золотистой метки — такой же точно, какую и сам Пианист носил после памятной беседы с Корабельщиком.
— Я проиграл и теперь верно служу… Печати, словно демон Каббалы. Служу в Мосгорсвете. К параду буду иллюминацию готовить… Попробовал бы я бунтовать! Уловив некие, носящиеся в воздухе… Слухи… Почел себя обязанным известить всех, кого положено. Так сказать, сигнализирую. Примите меры.
— За три месяца меры принимать не поздно ли?
Собеседник развел руками:
— Что поделать! Слухи приходят, когда им желательно, а не когда нам хочется. В моей практике имеется печальный случай, когда сведения распространились весьма широко и заранее, что и погубило всех вовлеченных. Видимо, теперешний комплот подготовлен получше…
Тут подали мясо, и следующий вопрос Пианист задал, дождавшись удаления официанта.
— Скажите, Николай Иванович… Так, в порядке светской беседы, не для рапорта… Что вы предлагали взамен ленинско-черновской политики? Тогда, в двадцать четвертом?
Бывший «Коля Балаболкин» хмыкнул, культурно нарезая бифштекс. И ведь неглупый, несмотря на прозвище. Прозвали его за легкость и простоту в общении, а еще за многия знания. Три языка свободно: немецкий, французский, английский. Экономист, причем грамотно улавливающий дух времени. Именно бухаринская постепенная политика коллективизации, направленная на обогащение крестьян, проводится вот уже десятый год в стране.
Орлов жевал совсем неплохое мясо, и все не мог понять: ладно сам он, контрразведчик, ненавидящий красных ротмистр, пойманный на горячем за неделю до подготовленного побега в Финляндию, и вынутый Корабельщиком буквально из-под расстрела. Но Бухарин с Лениным не разлей вода, Сталина запросто называл «Коба». И даже на заседании Совнаркома Сталин защищал главного заговорщика. С таких-то высот зачем бунтовать?
Бухарин между тем доел бифштекс, положил нож и вилку на тарелку крестом, что в этикете ресторана означало: «Закончил, прошу подавать следующее блюдо».
— Я отвечу на ваш вопрос, если вы обещаете мне честный ответ на мой. Годится?
— Пожалуй, сделка честная. Извольте ответить, а за мной не задержится.
— Вам сейчас, наверное, думается: вот же дурак этот Коля Балаболкин! Мог стать нарком просвещения, а стал клейменый каторжник, верно?
Пианист не стал отпираться, а только молча кивнул, положив и свои приборы по образцу собеседника. Официанты сейчас же понесли десерт, заказанный кофе по-турецки, сваренный в настоящем песке. Мужчины помолчали, дав посторонним время отойти подальше.
— Но вы, Владимир Григорьевич… Да-да, я знаю ваше имя и фамилию, — Бухарин вздохнул, — причем от некоего антиквара, Георгия Бергма, члена Санкт-Петербургского летного клуба… Помните такого?
Пианист пожал плечами:
— Много передо мной прошло мальчиков с многозначительными взглядами. Всех не упомнить. Итак, что же вы предлагали взамен двухголовой диктатуры большевиков с эсерами?
Бухарин улыбнулся плотоядно:
— Диктатуру одной партии. Большевиков. Вся эта видимость парламентской борьбы нас только замедляет. Как ни назови вождя, председателем ли Совнаркома, царем или гетманом, суть в том, что все в стране делается по его слову. Так зачем нам фиговые листки «демократического централизма»? Диктатура пролетариата должна осуществляться открыто и гласно. А недовольных к ногтю! Спасибо Корабельщику за машины и моторы, но их применение не его забота. Он улетит, а нам здесь жить. Вот какой был наш лозунг.
— Но вы проиграли. Более того, вы же и выдали остальных участников. Не могу сказать, что данное обстоятельство вызывает во мне большое доверие к вам.
— Ах, да зачем же мне ваше доверие! Исполняю долг, не более. А уж вы там доверяйте, проверяйте. Вы же, простите, великолепный специалист.
Бухарин выпил кофе и продолжил, дирижируя опустевшей чашечкой:
— Под именем Болеслава Орлинского вы внедрились в питерскую Чека, обманули самого Дзержинского. Феликс помнил вас еще с Варшавы. Мне Коба как-то рассказывал, что вы дело Феликса вели еще при царе. Но не раскусил вас, напротив, похвалил. Помните, что вам сказал повелитель холодных рук и чистых сердец… Или как там?
Пианист поморщился:
— Что еще вам про меня наговорил этот юноша из Питерского авиаклуба? Турецкоподданный Массимо…
— Простите, Георгий Бергма.
— Да-да, уполномоченный угро Константинов. Я именно об этой разносторонней личности… А Дзержинский мне, помнится, так и сказал: «Очень хорошо, Орлов, что вы сейчас на нашей стороне. Нам нужны такие квалифицированные юристы, как вы.»
Выпили еще по чашечке кофе, следя за поднимающимся паром. Вокруг нарядные барышни жеманно принимали грубоватые комплименты красных командиров, за столиками, склонясь голова к голове, обсуждали детали очередной махинации «артельщики» в отличном сером шевиоте.
Бухарин пожал плечами:
— Но все же вы сумели под носом у Феликса составить картотеку большевицких агентов, и даже с фотоснимками. Вы передали ее на Дон, а до нас все это дошло только в двадцать втором, через отделение ИНО в Севастополе. Куда там авторам авантюрных романов! И никакая Чека вас не поймала.
Теперь уже Пианист оттянул белейшую манжету, открывая золотые завитки:
— Я тоже проиграл и тоже верно служу… Печати.
Бухарин понимающе прикрыл веки. Налил еще кофе:
— Здесь готовят с долькой чеснока. Каирский рецепт, если я правильно помню. Печать наше проклятие, но и защита. С исчезновением Корабельщика вам отомстит Железный Феликс, не распознавший жандарма у себя под острым носом. Что до меня, так я противен всему Совнаркому. Даже Коба заступался за меня более по обязанности. Вот если бы вместе с Корабельщиком исчез и Совнарком, а?
Пианист выхлебал малюсенькую чашечку одним глотком, ощутив на спине толпу мурашек.
— Вы сказали, что событие… Связано с празднованием юбилея?
Бухарин молча кивнул и налил еще кофе.
— Вы, кажется, хотели что-то спросить? — Орлов отставил кофейник так, чтобы закрыть лицо. Допустим, Корабельщик слушает через печать. Но, покамест, ничего предосудительного тварь не услышит: Бухарин принес донос. Обсуждаются меры по его проверке. Разумеется, Корабельщика ругают и желают ему смерти. Напротив, удивительно и подозрительно, если клейменые каторжники начнут восхвалять начальника лагеря.