— Так уже, — хохотнул внизу перед будкой чекист. — Что-то вы, товарищ Като, на удивление неосведомлены для владельца такого важного мандата.
— Вынуждая Константина к доносу, вы нарушили все процессуальные нормы, — пассажир чуть заметно двинул рукой, блеснул в багровом наган.
— Разве вам непонятно, куда такие действия ведут страну? И что вы будете отвечать за нарушение социалистической законности? Кто, наконец, работать в стране будет, когда вы всех пересажаете и разгоните? Что за троцкизм, снова трудовые армии? Мало мы с восстанием ижевских рабочих в девятнадцатом году нае*ались? Их полки с пением «Интернационала» под красным знаменем за Колчака воевали! Снова того же хотите?
Кондратьев распрямился; белый луч фонаря с перрона поделил его лицо на две части, словно бы вырезав из ночи пол-человека. Чекист позабыл о дымящихся уже на заднице штанах:
— Да плевать! Зато я кончил этих контриков не меньше тысячи! Наигрались в доброту, хватит. Взрыв-то не игрушечный. Половину Кремля обвалило. Людей, к параду собранных, тысяч десять убитых только. Судите сами, товарищ Като, нельзя с бывшими по-доброму. Только наган в затылок, иначе нам конец и делу нашему конец!
— Товарищ Григорий, вы этого мнения не разделяете?
Машинист пошевелился — очень коротким движением, чтобы не задеть регулятор и не сдвинуть рычаги пароразборной колонки, и красными драгоценными камнями вспыхнули на щеках его капли пота.
— Я считаю, это путь в никуда. Мы должны выносить решение, как лучше для будущего. А за прошлое мстить неправильно. На Сашку… Вячеслава… Есть что-то конкретное? Он убил кого, украл что? Мало ли, бывший! У нас у всех отцы из царизма, и матери тоже, и что теперь? Их тоже всех казним?
— Товарищ Константин, а сами вы что скажете? По каким-то причинам вы же обратились в органы. Может быть, вы поймали Вячеслава Александровича Малышева на чем-то незаконном?
Константин, все это время напрасно вжимающийся в стенку тендера, стоящий уже одной ногой на сцепке, в пыльной тени, хрипнул и расстегнул воротник тужурки, сжал в ладони крестик — почему-то наощупь холоднее льда. Прохрипел:
— Я уже не верю ни во что. Говорили сперва: царь плохой, Ленин хороший. Теперь, оказывается, комиссия нашла, что Ленин у немцев золото брал, что его в страну завезли в пломбированном вагоне. Теперь уже Ленин плохой, а хороший Свердлов…
— Яшка, sheni dedas sheveci! — пассажир аж перекосился, но Константин продолжил, не споткнувшись:
— … А вот зуб даю, завтра окажется, что Свердлов устроил тот взрыв и Ленину лично голову отрезал. И Геббельс теперь уже брехать станет, что хороший тот, кто сейчас наверху. А все, перед ним бывшие, такая мразь, что непонятно, как же их земля носит. Нет правды! Нет правды, сволочь! Стреляй, предатель я! Только я одного предал, и то под угрозой, а вы нас всех для своего брюха! Мы в революцию поверили, думали: вот правда! А правды нет!
Прежде, чем кто-то успел дернуться, Костя швырнул Сашку прямо на чекиста, тот же навалился на топку окончательно и заорал от боли, тщетно пытаясь подняться из-под упавших сверху паровозников.
Костя выпрыгнул из будки, ногами в грудь повалив следующего чекиста на треногу с фонарем, и рванул в красный глаз выходного семафора, бухая по доскам перрона. Третий чекист, не утративший ориентацию, полоснул из автомата навскидку по ногам, но Константин бежал с низкого старта, пригнувшись, а ствол автомата подбросило отдачей, так что все пули пошли в тело.
Из будки вывалились Кондратьев с дымящимися на заду штанами, Григорий с обрезом, зажатым в кулаке на манер молотка, Сашка-Вячеслав, лихорадочно пихающий патроны во второй обрез; наконец, медленно спустился пассажир, все так же держащий наизготовку наган.
— К сожалению, товарищ Константин ясности не внес, — пассажир большим пальцем оттянул курок нагана, левой же рукой забрал у Сашки-Вячеслава обрез:
— Прекратите эту григорьевщину. Нам только и остается перестреляться, на радость белополякам. Если два коммуниста не могут договориться между собой и вынуждены прибегать к оружию, то один из них враг!
Подняли заново фонарь. Чекист ощупал у лежащего пульс и убедился, что Константин мертв. Перевернул тело на спину и аккуратным движением закрыл мертвецу глаза. С этим движением ладони — мягким, словно бы малярной кистью — время на мгновение остановилось.
Шумел ветер. Из теплушек несло крики возмущенной остановкой пехоты, кислый дух портянок. С трех сторон колыхалась влажная ночь, тихо-тихо шипел невидимый паровоз, тихо-тихо шелестел невидимый лес. Далеко впереди красное солнышко закрытого выходного семафора. От него сюда — узкая дощатая платформа полустанка, да в белом луче фонаря темной кляксой убитый Константин.
— Не наш оказался Костя, не «черный».
— Потому что меня сдал?
— И потому тоже, — Григорий вздохнул. — А еще потому, что рванул на красный семафор. Знаки судьбы везде есть, просто их понимать надо.
Взглядом пассажир заставил выпрямиться чекиста Кондратьева и опустить обрез машиниста Григория:
— У меня нет ни времени, ни возможности разбираться, кто из вас двоих действительно враг. Минута вам на согласование.
— Товарищ Като! Для решения мне обязательно нужно знать… — чекист покривился, не отнимая руки от горелого места. — Вы на самом деле… Сталин?
Машинист прибавил:
— Вы не умерли, получается? И тут Геббельс наврал, что вас похоронили в мемориале?
А Сашка-Вячеслав прищурился:
— Интересно, про кого еще так наврали.
Чекисты опустили стволы. Кондратьев обессилено привалился горелой задницей к холодному высокому колесу паровоза. Видя это, наконец-то убрал наган и пассажир. Ответил медленно, подбирая слова:
— После взрыва я… Болел. Долго. Лечился… Далеко. Теперь вот… Возвращаюсь.
Машинист посмотрел на убитого помощника. Вздохнул:
— Зачем?
На затерянном в темном безвременьи полустанке никак нельзя было рассусоливать, над убитым Константином нельзя было пространно разъяснять политическую конъюнктуру и текущий момент. Поэтому Сталин сказал просто:
— Чтобы все исправить.
Кроме пчел. Но, если хорошо подумать…
— Исправить что? — Свердлов поднял голову от стола и недоуменно посмотрел на Литвинова. — Мы уверенно строим коммунизм по всей территории Союза, а не только в «красном поясе», как ранее. Мы прирастаем территориями, к примеру, Южной Польшей.
— Но Гилянскую республику мы были вынуждены эвакуировать после конфликта с Китаем, обвинившим нас в извращении истинного курса. И мы утратили определенные позиции в Будапеште, после грубой коллективизации поляков, не учитывающей, э-э, национальные особенности.
— Это ваша, товарищ Литвинов, недоработка! Вас и вашего наркомата, воспитанного Сталиным. О покойниках не говорят плохо…
— Ничего, — сказал до ужаса знакомый голос. — Я не покойник и нормально воспринимаю критику товарищей по партии. Продолжайте, гражданин Свердлов, что же вы остановились?
Яков Свердлов подскочил и выкатил глаза.
Два ряда колонн вдоль Андреевского зала придавали ему вид большой церкви; над колоннами золотые шнуры оконтуривали сходящиеся белые крестовые своды. В синем торце под балдахином из натурального горностаевого меха помещался трон — при царе в Андреевском зале сидеть позволялось только самому царю. Нынче время не царское, но уже и не ленинское. Взрывную волну ослабили стены Кремля, так что Большой Кремлевский Дворец уцелел. В нем по-прежнему обитали члены выборного правительства, и в Андреевском зале заседал Совнарком. В соседнем зале — Кавалергардском — поместился еще взвод кремлевской охраны.
Невероятный, невозможный гость появился именно из Кавалергардского зала, и потому опытный в интригах Свердлов сразу понял, что армия и спецслужбы поддержат…
Сталина?
— Ты же мертв! Я лично твое тело в гроб укладывал!
— Голову только забыл, Яша. Небрежность в подобных вопросах недопустима, товарищи. Запомните на будущее.
— Да не может этого быть! Морок, наваждение, игрушка! Кукла говорящая! Это двойник, товарищи! Стреляйте в него, стреляйте!
Свердлов достал собственный, украшенный золотом и алмазами пистолет, поднесенный ему благодарными армейцами за блистательную Жешув-Тарнобжегскую операцию. Прицелился, выстрелил — вокруг мерно шагающей фигуры во френче полыхнул на мгновение такой знакомый купол из оранжевых шестиугольных плиток. Такой же точно, как много-много лет назад продемонстрировал в Кремле…
Корабельщик?
— Так это правда, что Махно тоже после выстрела в сердце воскресили?
— Не стану отрицать, — Сталин с издевательской учтивостью наклонил голову. — Но прежде всей этой мистики мне, как уважающему устав члену партии, следует ответить на вопрос гражданина Свердлова.
Купол погас.
Услыхав, что Свердлов уже дважды не «товарищ», кремлевские чекисты аккуратно взяли обмякшего Первого Секретаря под локти, вынули из пальцев богато украшенный пистолет, и сами пальцы аккуратно скрутили за спиной. Пока что не повели наружу, просто прислонили к ближайшей колонне. Может статься, чуть резковато — но, черт возьми, не каждый день видишь, как воскресает похороненый в мемориале человек.
Сталин дошел до кафедры докладчика, в ней повернулся лицом к привычным столам с табличками; лица там все были не прежние, но что поделаешь… Познакомимся со всеми, картотеку его вряд ли разграбили, большая ценность. У кого-то сохранилась. Найдем.
— Впустите репортеров. Это чрезвычайно важно, чтобы все видели.
Подождал, пока утихнет шум от набежавшей массы ничего не понимающих людей, постучал медной колотушкой в медную же, помнившую Ленина, пластину. Протянул руку:
— Прежде, чем я перейду к насущным вопросам, я обязан сказать следующее. У нашего Правительства в последние три года было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения, когда наша армия, выполняя интернациональный долг, защищала рубежи коммунистических завоеваний за Рейном и на Луаре, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, покидала, потому что не было другого выхода, оставляя защиту их от белополяков на ополчение. Иной народ мог бы сказать Правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите пр