Матрос, понимая, что футуриста ему не переюморить, поднялся вновь и вышел на середину. Обозначил поклон. Публика взирала благожелательно, так что Корабельщик простер указующую длань и начал хорошо знакомым анархисту голосом, будто бы и негромким, но разборчивым в самом дальнем углу:
— Ехал пафос через пафос! Видит: пафос! Он такой…
Матрос поглядел на собственную протянутую руку, словно впервые увидел, пролепетал вопросительно:
— Пафос-пафос-пафос?
И сам себе грозно ответил:
— Пафос!
Махнул рукой, прогремел:
— И вперед на смертный бой!
Скромный тоже не выдержал — заржал. Не культурно засмеялся, а именно что заржал конем. Очень уж выразительно менялся матрос в ходе кратенькой речи. Корабельщик снова обозначил поклон и сел.
— Молодой человек, — серьезно сказал ему подошедший Каменский, — а вы не чужды театру. Как вы смотрите на то, чтобы впустить его в свою жизнь?
Корабельщик улыбнулся приветливо, не хуже широкой улыбки волжанина:
— Вполне положительно. Только пускай сначала цирк из нее выйдет.
Выйдя поутру на Тверскую, Скромный и Корабельщик поглядели на восходящее со стороны Кремля Солнце.
— А вы, значит, и в литературе разбираетесь?
— Да ерунда! — Корабельщик махнул рукой. — Я вас научу вмиг. О чем бы речь ни зашла, говорите: композиция-де неудачная, вступление перетяжелено. Оно у всех перетяжелено, подавать сюжет плавно мало кто умеет. Любому критику беспроигрышная завязка.
— А потом?
— А дальше смотрите. Если человек в себя ушел, задумался — значит, что-то понимает. Его, конечно, можно дальше высмеивать. Но лучше не надо, лучше пускай он хорошую вещь напишет. А вот если кинулся доказывать, слюной брызгать… — Корабельщик растянул губы в неприятной улыбке. Помолчал, зевнул и приговорил:
— Этак лениво ручкой делаете и роняете: мол, вкусовщина! И все, дальше стойте на своем. Дескать, нечего мне добавить. Моя позиция неизменна, не маятник.
— Запомню, — серьезно сказал анархист, — а сейчас что?
— А сейчас в Совнарком. Настроение аккурат. И вилять некуда: вот он, Кремль.
Защемя ругаешься, нащяльнике? Перерыв!
У ворот, ведущих в Кремль, дежурная комнатушка. В ней доверенное лицо, которое по предъявлении документа-ордера из Московского Совета осматривает его, прилагает к нему свой маленький ордерок и отпускает желающего пройти в Кремль. Документ-ордер из Московского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов у Скромного имелся: он когда-то хотел получить бесплатную комнату, чтобы съехать из эсеровского отеля, тогда же и получил пропуск в Кремль для решения квартирного вопроса…
Впрочем, «когда-то» — это всего два дня прошло. До знакомства с Корабельщиком, до встречи с Марией Спиридоновой, до ночевки у взаправдашнего царского генерала- «благородия»; до речи со ступеней величайшего храма страны, беседы с великим учителем; отпечатанной на сердце карты Екатеринославской губернии. Наконец, еще до продымленного и веселого футуристического кафе… Маленькая длинная жизнь!
Сам Корабельщик держался за правым плечом, под видом охранника или сопровождающего, что в годы революции никого не удивляло: ведь и самый грозный комиссар от выстрела в спину не зачарован. Понятно, что в самый Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет, сокращенно — ВЦИК, без документа матроса не пустят, но для прохода во двор Кремля хватило моссоветовского документа.
Сбоку от комнатушки привратника прохаживался часовой-красноармеец из латышского стрелкового полка. Скромный осведомился, в какой им корпус пройти, часовой молча протянул руку в нужную сторону. Путешественники прошли мимо разнокалиберных прадедовских пушек с горками ядер, обогнули темно-зеленую громаду Царь-колокола. Тут стояли уже четыре вполне современные трехдюймовки, а вокруг пушек собралось почти три сотни военных, по большей части в серых шинелях и фуражках, среди которых костром горели ярко-красные опереточные шаровары, расшитые натуральным золотым шнуром, а над шароварами сияли глубоко-синие мундиры, тоже расшитые золотом и великолепно сбереженные.
Заинтересованный Скромный подошел к собравшимся и узнал, что все это немецкие и венгерские интернационалисты, взятые на войне в плен. Люди в синем и красном оказались ни много ни мало, венгерскими гусарами, добравшимися до Москвы аж из Омска.
— Мы готовы даже ценой нашей жизни защитить русскую революцию, которая несёт мир и братство всему миру. Русская революция, как революция за освобождение трудящихся народов, является в то же время и нашей революцией, революцией венгерских трудящихся! — гусарский командир поправил синюю шапочку седьмого Дебреценского полка и добавил:
— Вот какую клятву мы произнесли в Омске, еще зимой этого года. Мы долго сидели в Дарницком лагере. Это ад на земле. Потом нас отвезли в Сибирь — тут мы поняли, что на самом-то деле в Дарнице был еще рай.
Собравшиеся бойцы — вперемешку русские, немцы, венгры, китайцы, даже мелькнула бритая голова и коричневое лицо мусульманина — загомонили вразнобой:
— Мы никаких не наций!
— Труд наша родина!
— Везде нам кнут — нет разницы, что в Сибири, что в Буде.
— Чехи Самару взяли восьмого июня — наших братьев расстреляли просто так, за то, что венгры. Нельзя им спустить.
— Мы на Мурман чугунку строили. Хватит, наломали спину.
— Смерть капиталистам!
— Сначала вашим, а потом и нашим, — ощерился рыжий немец-артиллерист, похлопывая трехдюймовку по стволу, как живую. Китаец, протолкавшийся в первые ряды, поглядел на него вполне товарищески, нагнулся и похлопал по замку пулемет «максим» на станке Соколова, который таскал за собой, словно мальчик лошадку на колесиках.
— Мы направляемся на Восточный фронт, против Чехословацкого Легиона, — закончил командир батальона, по выговору и лицу чистый помор из-под Архангельска.
— Эх, рад бы я поговорить с вами! — Скромный заулыбался. Все-таки дело революции живет. Вот и зарубежные товарищи присоединяются. Значит, не зря все было.
— Но у меня дело к Свердлову. Пойдемте, Корабельщик.
— Запомни, товарищ, меня зовут Лайош Виннерман! — командир гусар козырнул. — Революция еще услышит о нас!
Немец-артиллерист и командир батальона переглянулись, усмехнулись и пожали на прощание руки Скромному с Корабельщиком.
Распрощавшись с храбрецами, путешественники повернули налево, ко входу во дворец — Скромный, конечно, не знал его названия, а Корабельщик не решился смущать стольких очевидцев листанием невидимой книги.
Поднялись на второй этаж, окунувшись в прохладный, полутемный после жаркого июня, коридор. По коридору пошли налево, не встречая ни одного человека и лишь читая на одних дверях — «ЦК партии» (коммунистов-большевиков), на других — «Библиотека», и так далее, без малейшего намека на местонахождение Ленина или Свердлова. Пришлось вернуться по коридору к лестнице.
Скромный постучался в дверь с надписью «ЦК партии», вошел.
В комнате обнаружились три человека. Скромный узнал в одном из них Загорского, виденного как-то на партийном собрании. Матрос успешно прикинулся дубом, так что говорить пришлось опять анархисту:
— Товарищи, подскажите приезжему из Украины, где помещается ВЦИК Советов?
Мужчина у заваленного бумагами стола вскочил — тут Скромный узнал в нем Бухарина — и, взявши под руку портфель, сказал, обращаясь к своим товарищам, но так, чтобы и гости слышали:
— Я сейчас ухожу и этим товарищам, — кивнул на вошедших, — покажу, где ВЦИК.
И в ту же минуту направился к двери. Скромный поблагодарил их всех и вышел вместе с Бухариным в коридор, в котором по-прежнему царила гробовая тишина; Корабельщик все так же играл немую роль. Дойдя до лестницы, проводник указал на дверь в правое крыло и, попрощавшись, спустился вниз, к выходу из дворца во двор.
Скромный постучал и вошел. Чернокудрая девица спросила, что нужно.
— Мы хотим видеть председателя Исполнительного Комитета Совета рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов товарища Свердлова или товарища Ленина по делу революции на Украине.
Девица, ничего не говоря, села за письменный стол, взяла у Скромного документ-ордер Моссовета и пропуск в Кремль, кое-что выписала из них, написала карточку и указала номер другой двери. За той дверью уже помещался секретарь ВЦИКа Советов — крупный холеный мужчина в превосходном костюме, но с изнуренным лицом и заметной синевой под глазами. Прочитав бумаги, секретарь переспросил:
— Так вы, товарищи, с Юга России?
— Да, из Украины, — ответил Скромный, а матрос и тут промолчал.
— Вы председатель Комитета защиты революции времен Керенского?
— Да. А это мой товарищ.
— Значит, вы — социалисты-революционеры?
— Нет! — хором ответили визитеры, причем Корабельщик едва ли не громче Скромного.
— Какие связи имеете или имели от партии коммунистов вашей области?
— Я имею личные связи с рядом работников партии большевиков, — Скромный назвал председателя Александровского ревкома товарища Михайлевича и кое-кого из Екатеринослава, чьи фамилии Корабельщику ничего не сказали.
Секретарь замолк на минуту, а затем принялся расспрашивать о настроении крестьян на Юге России, о том, как отнеслись крестьяне к немецким армиям и отрядам Центральной рады, каково отношение крестьян и к Советской власти.
Скромный ответил без подробностей: немцы и Рада — нет, Советская власть — скорее да. Секретарь остался ответом доволен и тут же позвонил по телефону:
— К вам два товарища из Украины. Нет, не эсеры…
Обернулся к гостям:
— Оружие, пожалуйста, вот на этот столик.
Скромный выложил наган, а Корабельщик снял тужурку и кобуру, оставшись в обычном черном кителе поверх тельняшки. Тогда из дальней двери в глубине кабинета появился Свердлов, легко узнанный по расклеенным везде портретам.
— Пойдемте, — просто сказал Свердлов, — как раз Владимир Ильич здесь.