— Водотрубный котел. Мы проверяли. На обычном газовом рожке пары поднимаются за пять минут, много — за четверть часа, смотря сколько подать газу.
— Послушайте, — не сдержал возбуждения лорд Мэннок, — мой племянник служил в авиации… Увы, его сбили в самом конце войны, в июле… Так он писал, что даже хороший мотор не завести быстрее четверти часа. Вы хоть понимаете, что единственная эта коробка окупит всю вашу службу, сэр Мэнсфилд, самое большее, за два года! Хватило бы меди!
— Кстати, откуда у них медь?
Сэр Мэнсфилд развел руками. После такой похвалы он уже мог чего-то и не знать. Черчилль рассмеялся:
— Бог мой, Смит! Вы прямо как коммивояжер на ярмарке, демонстрируете нам эти штуковины чуть ли не с гордостью. Ну-ка, достаньте нам еще кролика из шляпы!
Сэр Мэнсфилд поклонился самую чуточку театрально:
— Про связь мы пока не имеем сведений. А вот есть изобретение, которое я не могу никуда отнести.
— Что же это?
— Рулонный газон.
Их Лордства переглянулись. Черчилль поперхнулся смешком:
— Простите, что?
Сэр Мэнсфилд снова хлопнул в ладоши. Два помощника внесли сперва брезент, постелили на паркет. Затем, под изумленными взглядами лордов с кресел и секретарей со стульев, на этот брезент внесли кусок грубой тканевой сетки с проросшей прямо в нее травой. Корни держались за ткань достаточно прочно. Зеленый коврик раскатали прямо на брезенте.
— Вот, — сэр Мэнсфилд повел руками над несколько пожухлой травой, — выложить в любое место, полить… И за два дня на любом ужасном пустыре милая зеленая травка.
Черчилль посмотрел на белый потолок. Потом на главного шпиона:
— Сейчас я буду говорить, Смит, а вы меня поправлять. Сегодня у нас пятнадцатое ноября одна тысяча девятьсот восемнадцатого года, верно?
— Да, сэр.
— Большевики контролируют север и центр страны. Окраины отпали. На юге фронт против Крымского Паноптикума. На западе очень-очень благодарная москалям за век угнетения Польша… Верно?
— Да, сэр.
Черчилль заговорил тише:
— А на востоке всю необъятную Сиберию контролирует Koltchak, наш коллега, тоже адмирал?
— И еще полярный исследователь, сэр.
— Правда, Верховный Правитель из него так себе. Но это детали. К тому же, белочехи, так?
— Совершенно точно, сэр.
— А на севере Юденич и французы, не убравшиеся из Архангельска… Почему-то лягушатникам «букву Z» не вырезали… Может, подсказать через того, засвеченного человечка?
Главшпион пожал плечами:
— Сэр, я не думаю…
Черчилль заговорил совсем тихо, практически шепотом:
— И вот в такой-то ситуации большевики заставляют своих инженеров изобрести рулонный газон? Не танк, не самолет, не корабль, не орудие, не пулемет? Не убийственные газы, не лучи смерти, не боевые треножники! Рулонный газон! Смит, я не сплю? Я не в Бедламе?
— Нет, сэр, что вы.
— Тогда что происходит, Смит?! — рявкнул бывший Первый Лорд Адмиралтейства так, что все подпрыгнули на стульях. — Вы понимаете, что это значит?!
На подобный вопрос директор Секретной Службы ответ иметь обязан. Ум и опыт сэра Мэнсфилда, которого совсем не зря «в далекой-далекой Галактике» сделают начальником самого Джеймса Бонда, подсказывали единственно верные слова:
— Сэр, это значит, что большевики уверены в победе. Абсолютно, сэр. Железно, бриллиантово, адамантиново уверены. Вот потому-то и занимаются такими поделками… Игрушками. Детские игрушки, кстати, они тоже выпустили, но я включил их в письменный доклад. Сэр, большевики уверены, что их дети успеют наиграться с этими игрушками. Что будущее именно таково, как они планируют.
— А Крым? Белая Армия?
Сэр Мэнсфилд отмахнулся:
— Мы уже не снабжаем Деникина. Французы и другие, глядя на нас, отказываются нести лишние расходы тоже. Скоро у этой игрушки кончится завод. Я вот не знаю, победят ли большевики. А они уверены в своей победе.
Теперь уже Черчилль оглядел шкатулку, изукрашенную изнутри. Вздохнул.
— Досточтимые сэры, собирая вас на это заседание, я полагал, что день окажется нелегким. Вынужден признать, что я ошибся. Тяжелые дни у нас еще впереди…
— Впереди война со всем светом, а он знаешь, что испытывает?
— Что же?
— Ватные стельки. Говорит, ноги мерзнут меньше.
— Ну… Так подумать, боец с мокрыми ногами, фигурально пол-бойца. А зимой так и не фигурально, натурально случалось, отмораживали ноги.
— Товарищи, тут в другом вопрос. Мы что, так и будем ходить на помочах у неведомо кого?
— Так он улетит, все нам же и останется.
— Допустим, и правда улетит. А мы до того мгновения сами думать не разучимся?
— Это если он в самом деле улетит. А то ведь скажет: не работает моя машинка, сбой в мировом эфире. Как он сам говорит: «Звезды Сад-аль-Забих…» И пошел языком трепать… Морячок-красавчик, яти его.
— Что предлагаешь?
— Надо меры принять. Просто так. На всякий случай. Первым делом хотя бы узнать: убить его можно? Если да, то как?
— Силен, черт. Вы знаете, что он выкинул на последнем субботнике?
На последнем субботнике я спалился, как щенок. Хорошо хоть, сразу решил, что скрывать инопланетное происхождение глупо. Лучше говорить открыто: все равно никто не поверит. Начнут искать сокрытое, и сами себя обманут лучше, чем я бы смог во сне придумать.
В общем-то, даже и не ошибся.
Но все по порядку.
Субботник устроили на первую годовщину революции. Двадцать пятого октября по календарю юлианскому, церковному. И седьмого ноября по новому григорианскому календарю. На субботник вышли все сотрудники наркомата информатики, так мало этого, еще и Совнарком приперся, вроде как с дружеской помощью. Ну, и какую работу можно дать людям неученым? Сейчас время такое, все от руки зависит, от верного глаза мастера. Врубки делать плотники не доверят. Бетон мешать — сапоги нужно до пупа, бродни рыбацкие, а не пиджачки со штиблетами. В общем, досталась всей этой неквалифицированной силе та самая работа: «принеси-подай-под замах не попадай».
Ну и пропагандисты с фотовспышками отовсюду. Вот Ленин с лопатой. А вот Сталин с граблями. А вот Феликс Эдмундович несет вилы кому-то.
Железный Феликс вилы несет, ага? Картинка — залюбуешься.
Вилы!
Честно говоря, то бревно Владимир Ильич мог не то, чтобы сам поднять — а и запросто мог тем бревном перешибить любую контрреволюцию. Гимнаст, любитель турника, на жену и любовницу сил хватало. Но вылез какой-то недоэйзенштейн: «Встаньте, мышки, встаньте в круг!» Вот я встал, и…
Значит, коммунист Ленин берет бревно за голову, Чернов — кто забыл, это у нас главный эсер — за хвост. Ну, а я — матрос-анархист, поднимаю за середину. Типа, единение всех партий и социальных слоев ради трудового подвига.
Ну, изготовились фотографы, режиссер аж на лбу вспотел — мы так на уборке мусора в реактор не потели, как он бисером покрылся от взмаха рукой.
Р-раз!
И как-то я забыл, что ростом выше каждого из них на локоть.
Смотрю: Чернов с тоской вниз глядит, и до земли носками туфель не достает. Он-то мужик вовсе не слабый, но бревно тебе не турник, ладошкой не обхватить. Вот Ильич у нас хитрый, сразу взялся правильно. Хотя и ему до земли полметра, но висит прочно.
Тот и другой люди умные, понимают: один спрыгнет — второй перекосившимся бревном снизу в челюсть выхватит. Равновесие только, пока оба держатся.
Черт же меня дернул: «Владимир Ильич, а ну-ка покажите силу коммунизма!»
Тот и рад, выжался, как на турнике. Стоечку, ласточку, бочку, иммельман, мертвую петлю — хорошо хоть, не штопор. Чернов уже висеть устал, сейчас упадет. И падать-то всего ничего, но сам факт! Пока коммунист стоял, эсер упал — позор какой.
Тем более, что и фотограф тут же, магнием своим пых-пых!
Вот, а потом как пошли к той фотографии подписи придумывать. Самое простое, хоть и для Чернова обидное: «Коммунистическая мощь против эсеровской немощи». Затем уже с подтекстом: «Анархист выбрасывает на свалку истории коммуниста и эсера.» И, разумеется: «Как один матрос двух политиков поднимал», с отсылкой к Салтыкову нашему Щедрину. Салтыков-Щедрин, если кто не знает, служил родной стране в должности царского губернатора. Сказка «Как один мужик двух генералов прокормил» у него вполне себе с натуры писана.
И теперь я знаю, с какой.
А уж когда газета попала в белогвардейский Крым…
Всадники в припорошенных снегом шлемах
Газета попала в Крым под самый занавес неожиданно затянувшейся теплой осени. Обыкновенно в Крыму начало ноября уже слякоть и холодный дождь, а вот в этом году нагревшееся море долго не впускало зиму на Южный Берег. Высоко в горах, на плоской степи — а есть в Крыму и степь, населенная татарами, от века бравшими рабов с Руси, нынче же данниками Белого Царя — так вот, высоко на плоскогорье, на крымской яйле, уже лежал снег. Овечки жались плотнее в белые облака, и невысокие коники татарской породы привычно гребли снег копытами в поисках серо-желтой травы.
На узкой полосе между горами и морем осень — лучшее время. Уже нет летней жары, еще не настал промозглый зимний холод. Урожай — большой или малый — пока не проеден. Шторма пока не мешают ловить рыбу. Живи да радуйся!
Во дворце семьи Романовых, в Ливадии, на волне радости устроили Осенний Бал. Оптимисты видели в нем залог неминуемого грядущего возрождения; пессимисты желчно советовали всем посетить бал, чтобы посмотреть на обломки «России, которую мы потеряли». Скоро-де и того не останется. Но большая часть участников собралась просто, выбросив хоть на день из головы траур и горе, вдохнуть полной грудью высокого неба, сладкого ветра с винодельческих усадеб, морской свежести. Хотя бы раз ощутить себя — живым. Не картонкой с надписью «Белогвардеец» или там «Буржуй», не статским советником рухнувшей державы, не винтиком и не песчинкой — а просто человеком. Просто Вениамином Павловичем Смоленцевым; страшно сказать — и не сыном угрюмого Павла-старовера, самим собой.