— Вот же черт! — обреченно выдохнул Михаил Афанасьевич. — Гангрена. Резать надо, господа. Немедленно. И хорошо бы, кабы заражения крови не случилось. Кто это сделал такое с ребенком?
Бессознательный ребенок не ответил, промолчали и гости. Засуетилась женщина, открывая бельевой комод. Нагрели воду. Раскатили на столе простыню, возле керосиновой лампы поставили еще десяток свечей. Доктор принес кожаный саквояж, раскрыл. Холодно засверкала медицинская сталь. Никита, ругаясь тонко, неумело и от этого особенно жутко, раскрыл раму, чтобы уменьшить вонь. Аршинов подобрал забытый Никитой браунинг, двинул флажок предохранителя и осторожно положил на комод, в обещанную коробку с патронами.
За подоконником понемногу темнело. Солнце уже ушло с кривого Андреевского спуска. Махно тронул Михаила Афанасьевича за плечо:
— Доктор, пока вы не начали. Вы все же от вашего знакомого возьмите, не зря же я из Москвы тащил, — и выложил на столик перед окном звякнувший кулек.
— Не знаю я таких знакомых, — помотал головой доктор, уже державший руки в ванночке с дезраствором. — Кто хоть?
— Сказать по правде, — Махно поморщился, — я его и сам толком не знаю.
И поспешил сменить предмет беседы:
— А Григорьев за это… — кивнул на окно, — уже сегодня ответит. Мы потом заедем, узнать, что с мальчишкой. Семен!
— Да, батько! — отозвался из-под окна Каретник.
— Оставь тут пару хлопцев, чтобы разные дурни не мешали доктору свое дело делать.
— Я останусь, — вызвался Аршинов. — Там от меня немного толку.
Махно молча хлопнул его по плечу и скатился вниз по ступенькам; из открытого окна долетел его приказ:
— Поехали, сегодня еще в штаб успеть надо. Побеседовать с царевым атаманом.
Побеседовать с царевым атаманом получилось намного раньше, чем в штабе Григорьева. Большая часть григорьевцев еще только пила рассол после вчерашнего, а меньшая часть, матерясь, тащила службу за них всех. Они-то и сообщили, что в городе Махно с ближними. Во всем огромном Киеве на данную минуту Григорьев располагал всего пятеркой вернейших людей, прочие не могли отойти от постов, чтобы не утратить контроль над городом. Так что пятеро самых трезвых телохранителей взгромоздились на коней — белоснежных, с расчесанными гривами, с длинными хвостами, взятыми в какой-то барской усадьбе. Григорьев и сам не помнил, пощадил он тех бар — или пошли они по колее, как тысячи и тысячи убитых гражданской войной… Атаман глотнул поданную холуем стременную чарку, тронул повод и отправился встречать легендарного гостя из «мужицкого рая».
Белые и черные кони съехались на широкой улице Александровской, в накатывающих сумерках. И Махно, и Григорьев прославились уже скорыми на расправу, так что зеваки быстро разбежались куда подальше. Низкое солнце горело в щели между облаков, как зрачок в щели между опухшими веками тифозного больного; ветер с мелкой крупой дергал поминутно холодом спину и ноги, как воспалившаяся рана. Метель приходилась Махно в спину, а Григорьеву в лицо, вынуждая того морщить округлое лицо, жмуриться, забивая голос. Отъехали от ветра чуть в сторону, на Садовую; тогда Махно сказал:
— Что же вы, Никифор Александрович, натворили? Вы так опозорите все революционное дело!
Григорьев покривился и ничего не ответил, размышляя: приказать уже ударить в сабли, либо застрелить Махно собственноручно? Сильный и умный конкурент «царскому атаману» вовсе не требовался. Если Махно допустил глупость, по какой-то причине явившись Григорьеву в руки лично, то владыка Киева не собирался упускать шанса.
Но язык вечно пьяного «царского атамана» сработал вперед ума, и Григорьев, покачнувшись на седле, огрызнулся:
— Зато пожил! От крестьянской хаты до царской дочери поднялся!
— Стало быть, не врут, что купил тебя Деникин висюлькой да пиздюлькой! — сплюнул Каретник, весь брезгливо перекосившись.
— Ты, Семка, дурак, и атаман твой дурак, — засмеялся Григорьев. — И вы бы могли в масле кататься, да продать себя не умеете, вот и не платит вам никто!
— Ах, продать? — страшно закричал Махно. — Продать революцию? Продать своих? Стой же, слезай с коня!
Григорьев только длинно сплюнул и схватился было за пистолет — но Лешка Чубенко, будучи наготове, выстрелил в упор и попал выше левой брови.
— Ой, батько, батько! — крикнул Григорьев ни зло, ни отчаянно, а только удивленно, и повалился с коня. Батько же прогремел:
— Бей атамана!
Григорьев побежал вдоль улицы; Чубенко в азарте тоже выпрыгнул из седла и бежал следом, стреляя «царскому атаману» в спину. Похмельные телохранители еще только вытаскивали кто пистолет, кто саблю; Каретник перехватил одного из них за руку, а Махно выстрелом в лицо свалил григорьевца. Прочих стоптала и срубила махновская охрана.
— Упал, — доложил вернувшийся Чубенко, — и я его добил. Уходим из города?
— Черта, — отозвался уже успокоившийся Махно. — Нас тут никто не видел, сейчас укроемся у доктора того, там в саду сарай, коней поставим. А назавтра здесь уже большевики будут.
— Откуда знаешь, батько? Снова в черном зеркале видел?
Махно на такие вопросы не отвечал никогда, не ответил и сейчас — но хлопцы понимали, что всякая чародейная вещь дается под зарок. Видимо, у батьки зарок молчать; ну так и пусть молчит — мы сами не дураки, соображаем.
Тронули коней и поехали петлять по Киеву: сперва верхом, потом низом, вдоль Днепра, усеянного черными фишками набирающих воду в прорубях людей. Ехали добрый час, позволяя разгулявшейся метели скрыть следы. Семен Каретник, приблизившись, негромко сказал Махно на ухо:
— Батько, а не глянешь ли ты в том зеркале совета для пацана, что мы подобрали?
Махно покосился на соратника и отмолчался опять, но Семен по каким-то, самому себе неясным признакам понял: Нестор сделает. Надо только устроить ему на час или два комнату, чтобы совсем-совсем никто не подглядывал. Но это не беда: у одного доктора в квартире восемь комнат, Семен успел посчитать. А есть в доме и еще три квартиры. Если хозяев попросить вежливо, да оставить им ту половину свиньи, что во вьюках, комната найдется.
— Комната найдется, не в том горе, — серьезно сказал Семен доктору. — А хочу я это мальчишке сказать, чтобы цель была. Мечта. Иначе начнет он себя жалеть — вот ему и конец. Сопьется, не то руки на себя наложит. Ведь не за этим же мы его тащили через пол-Украины, да и вы операцию на ходу делали тоже не для этого.
Доктор устало улыбнулся:
— Семен, а вы задумывались когда-либо, что все ваши войны, усилия, старания — чтобы обеспечить людям возможность именно так вот расстраиваться? Ссориться, обсуждать приданое, ругать начальника? На что потратят ваши же потомки завоеванное вами для них счастье?
— Вы умный, доктор — вот вы и думайте. Книжку напишите для таких дурней, как мы. Если получится, дети наши будут ученые, книжку вашу прочитают. А мы сейчас бьемся за то, чтобы эти дети просто были… Ну что, никак, очнулся?
Очнулся Васька от земного дрожания. Лежанка его содрогалась резко, словно конь подбрасывал, подпрыгивая на всех четырех. Звенели стекла… Стекла?
Васька чуть повернул голову: лежал он в чистой комнате под белым высоким потолком, на чистых простынях. Двинувшись было встать, подросток не удержал равновесия и упал на подушки обратно.
Вошел Доктор — с большой буквы, как на картинках. Белый халат, белая шапочка, только лицо непривычно молодое и не по-доброму грустное.
За Доктором вошел широколицый хлопец в кожанке, положил на столик у кровати фуражку, сам сел на стул с гнутой спинкой и раскрыл большой блокнот.
— Здравствуй, хлопче. Я Семен Каретник, начальник конницы Революционной Повстанческой Армии Украины. А как твое имя?
За окном опять резко и грозно ударил гром — задрожали стекла, даже чуть заметно подпрыгнула кровать.
— И ведь это за Днепром еще, — уронил военный. Подросток же сказал:
— Васька… Василий Ильич Баклаков.
— Василий, прежде, чем доктор тобой займется, ты мне главное скажи. Кто село ваше жег?
— Офицеры, — твердо сказал парень. — Кокарды, триколор. Все хорошо видел. Все расскажу. А вы… Махновцы?
— Мы вольное повстанчество рабочих и крестьян, — серьезно, как взрослому, ответил Семен. — У нас кумиров нет.
И покосился на едва удерживающего саркастический смешок Доктора. Заскрипел карандашом:
— Василий… Иванович… Баклаков… Лет сколько?
Васька пожал худенькими плечами:
— Мамка сказывала, два года до японской, как я родился. А папаня говорил, год.
— Жил где?
— Родился на Алтае. Сюда к маминой сестре переехали, она говорила, тут земля лучше. Чернозем… — Васька прикусил губу и все-таки не расплакался. Семен вздохнул и поднялся:
— Ну, полный протокол я после напишу. Пока вон, доктор тебя осмотрит.
Взамен вышедшего военного явилась женщина — должно быть, сестра милосердия. Вдвоем с Доктором они ловко, привычно помогли больному помочиться. Затем женщина унесла посудину, а Ваську принялся ощупывать и выслушивать Доктор. Вертел с боку на бок — Васька все понять не мог, что же не так.
Наконец, понял.
— А… Доктор…
Вернувшийся Семен снова сел на стул возле кровати, посмотрел на слепо шарящего по простыне парня и сказал:
— Не старайся, нету их. Отморозил ты ноги, они гнить начали. Вот и пришлось. Ты плачь, если хочешь. Я бы плакал.
Васька разогнулся и сел на кровати, не заметив, кто ему подсунул подушку под спину: то ли поджавший губы Доктор, то ли хмурый Семен.
Дом снова подпрыгнул от громового удара.
— Зато воспаление легких не случилось, — произнес Доктор. — Не знаю, где вы этот препарат нашли, но мальчику повезло. Сам удивляюсь, как подействовал.
— Повезло? — крикнул Васька. — Да чтоб вам всем так везло! Мать убили, отца убили, хату спалили, а теперь и ног нету!
— А мог бы еще и от горячки сдохнуть, — сдвинул брови Семен. — Теперь это запросто.