— Таким вот образом ваше будущее мировое правительство, ваша будущая Лига Наций, планирует решать наши судьбы, судьбы малых народов. Господа!
Проснувшийся зал несколько недоуменно затаил дыхание. Правила политической игры все прекрасно знали: слабый должен блокироваться с кем-то сильным и довольствоваться потом крошками со стола этого последнего. Никакие громкие слова и пламенные речи ничего ровным счетом не значат перед массой совокупного залпа, перед сотнями тысяч штыков и десятками дредноутов, как морских — так теперь и воздушных.
Но сейчас все большее число делегатов, просыпаясь от сонного оцепенения, соображало, что говорит вождь Приазовской Республики. Республика устояла в боях против донских казаков, против Зимнего Похода. Со слов газетчиков, поход все полагали великолепно снаряженным и обученным, и подвиги Махно выглядели на таком фоне подлинным героизмом. Анархисты отбились, кажется, даже от страшных большевиков. То есть, со слов газетчиков, конечно. Истинную природу соглашений между Москвой и Екатеринославом не раскопал даже сэр Мэнсфилд Смит-Камминг.
Выдержав паузу, Махно неприятно улыбнулся:
— Мы, жители той самой периферии, никоим образом не согласны служить вам полигоном и рингом для джентльменских поединков. Сейчас в комнате с зелеными стенами, в жарко натопленном кабинете министра иностранных дел Франции, решено передать часть одной страны — Китая — другой стране, именно же Японии. Завтра так же, без нашего согласия, наши небольшие страны перейдут в чью-то зону влияния, либо напрямую, в собственность. Это есть нарушение первого же из «Четырнадцати пунктов» того самого мистера Вудро Вильсона, коему вы все непрерывно рукоплещете.
Махно сделал паузу, наблюдая, как вытягиваются лица по мере осознания перевода. Затем он резко двинул обеими руками вниз, словно закрывая невидимый занавес:
— Это есть первый шаг к тому, господа, чтобы мои конники жарили в том камине мясо, срезанное с ваших жирных плеч, а на теплых боках камина сушили портянки. Представьте хорошенько сию картину, вдохните запах! Вы создаете не мир, вы закладываете под Европу мину замедленного действия, сроком на поколение. В уставе Лиги Наций не оговорены меры принуждения к нарушителям. Следовательно, устав представляет собой очередную бесполезную благоглупость. Никакого мира Лига Наций не обеспечит, оставаясь бессильной говорильней. В сем, господа, со мной согласен и уважаемый вами всеми маршал фрацузского государства месье Фош, как известно из его же публичных выступлений и статей.
Теперь в зале не спал уже никто.
— …И, едва вырастет новое поколение мальчишек, не знавших мерзкого холода штыка под сердцем, вы снова поведете их на пулеметы! Вот что я читаю в статьях вашего грязного договора, где вы передаете земли от одного короля к другому, вовсе не заботясь об интересах жителей передаваемых земель!
В зале поднялся шум. На конференции всякий тянул одеяло на себя — за счет, понятное дело, ближнего своего. И македонцы обвиняли соседей по Балканам с не меньшей яростью, и румынская королева терзала Болгарию за регион Банат, и в схватке за Принцевы Острова звучали обвинения куда более грозные…
Но никто до сих пор не критиковал саму основу мирового порядка: общую конференцию, на которой спорные вопросы решались бы без войны!
— Истинное открытие господина Маркса состоит не в том, что у коммунистов жены общие, — Махно снова усмехнулся, а корреспондент за яшмовым драгоценным столиком, роняя слюну, зацарапал в блокноте: «Знаменитый анархист с трибуны Версаля провозглашает: у коммунистов жены общие! Подлинные слова Нестора Махно!»
— … Истинное открытие Маркса состоит в том, что новые производительные силы неизбежно создают новые общественные отношения. Так стальная хватка феодалов на горле планеты была побеждена не менее стальной пятой буржуазии, когда мануфактуры с разделением труда вытеснили цеховую систему мастеров-единоличников. Сегодня мы на пороге нового мира. Уже и мануфактуры на пороге смены, уже наука приготовляет вместо них механизированые заводы и безлюдные шахты! Новые принципы производства, неудержимое развитие техники, обеспечат все наши материальные потребности. Зачем тогда нам вся система принуждения к труду? Зачем тогда нам само понятие государства?
Оратор снова сделал паузу. В отличие от всех, гладко и красиво выступающих здесь доселе, Махно ничего не просил — ни для себя, ни для республики. Не полагался ни на чью милость, не обещал… Как будто бы он понимал, что истинные решения давно приняты, что помпезное всеобщее собрание — фикция, что зря огромная Бразилия обижается: от нее взяли меньше делегатов, чем от маленькой Португалии. Решают все равно не делегаты; но Махно впервые и нагло сказал об этом вслух, и неприметный полковник Хауз, направляющий в те годы изрядную часть американской политики, покачал головой не то в осуждении, не то в понимании.
— Сделайте шаг навстречу вашим собственным народам, и вам не придется висеть на фонарях в результате неизбежной революции! Со страхом вы глядите на страны, где революция победила — но продолжаете все так же угнетать собственный пролетариат, и проект Версальского Договора, и устав Лиги Наций не предлагают никаких мер по исправлению ситуации. Следовательно, вас ничто не спасет! Готовьте камины, запасайте дрова. Мы придем!
Махно засмеялся коротко, жутко; перескочили по напряженным лицам красные, красные, красные отблески заходящего солнца.
— Вы бессчетно вливаете средства в Муссолини и ведете пропаганду фашизма в Германии, Австрии, Франции, Скандинавии. Взращивая себе волкодава, вы позабыли, что цепь ваша не удержит и болонку! Едва мир выполз из Первой Мировой Войны, как вы уже закладываете семена Второй, раздавая деньги всякой вооруженной сволочи, размножая по всей земле бандитов и живущих войной шакалов! Усмирить же бандита можно единственным способом — крепко побив его. Мы, малые периферийные государства, заявляем. Либо вы устроите мир с учетом наших требований…
В протянутую руку оратора Сашко вложил папку с теми самыми документами на отличной бумаге, и папку эту Махно высоко поднял над головой, и столь же синхронно, в жуткой тишине, в красном свете заката, красные обложки подняли над собой чинные немцы, бритые наголо туркмены, пшеничноусые белорусы, загорелые украинцы, сверкающие глазами горцы Закавказья, прокаленные солнцем персы, белозубые кубанцы, черногубые шахтеры, черночубые венгры…
— Либо мы сами возьмем все, что нам нужно!
Сдержанное возмущение «приличных джентльменов» потонуло в аплодисментах советских представителей. Казалось, жесть в ладонях мнут: сила оваций росла и росла. Махно стоял, уже опустив красную папку с договорами. Наконец, воцарилась краткая тишина. И, прежде, чем кто-либо успел подскочить, выкрикнуть, вцепиться, королева Румынии произнесла, словно бы про себя:
— А ничего парень.
Тут все, заготовившие уже хлесткие возражения, так и поперхнулись на полуслове. Неужели все любовные истории, приписываемые Марии Эдинбургской — правда?
— Вы, пани, тоже хорошо выглядите, — вежливо сказал Махно. — Постарайтесь не попасть моей сотне под горячую руку.
В наступившей мертвой тишине корреспондент, опять роняя слюну, лихорадочно погнал грифель по странице блокнота: «Махно делает комплименты королеве Румынии. Запретная любовь принцессы и анархиста! Новая история Ромео и Джульетты! Сословные барьеры рухнули под натиском нового века!»
И Сашко Лепетченко, простой, как грабли, пробормотал:
— Батько, вы шо? Сейчас как распишут нас во всех газетах, то Настя вас и до хаты не пустит! Хоть здесь жить оставайся!
А главный идеолог Аршинов — молодой, стройный, но навидавшийся в зимней войне такого, что поседел раньше, чем начал было лысеть — уронил только:
— П**дец… — чем опять оборвал на полуслове забормотавших по всему залу переводчиков.
После такого, разумеется, о продолжении заседания никто не заговаривал.
— … Да и не пустят уже вас на заседание, после выступления настолько неуважительного к самому духу мирной конференции. Надо же, предсказывать новую Мировую Войну! Но у меня к вам другое дело. Мой и ваш общий знакомый… Увы, не могу назвать его ни другом, ни даже союзником… Он говорит: гешефт можно делать не только с друзьями.
Махно косился на гостя краем глаза, больше смотрел в распахнутое по случаю лета окно. За окном красивый город, милый, для жилья удобный. Трамваи повсюду, множество уличных кафе, превосходные булки, отменный кофе — и дешево, даже сейчас, после изглодавшей Европу войны. Красные черепичные крыши, аккуратная каменная кладка, решеточки с водостоками; а некогда ходить и разглядывать. Все должность да дела Республики, а быть человеком, быть собой — четверть часа, пока ждешь прибытия очередного важного переговорщика.
Вот приехать к Насте домой, и что рассказывать? Черчилля видел? Видывали мы лилипутов и покрупнее, как говорил все тот же Корабельщик.
Черчилль сопел, щурился на дешевое красное вино, беззаботно играющее в стакане тонкого стекла. Ощущал под ложечкой привычную уже тяжесть и слабый покамест шум в ушах; нет, положим до приступа «грудной жабы» далеко еще, но, наверное, стоит уже сегодня навестить медика. Только не сушеного стерильного американца. Лучше пусть найдут француза, жизнерадостного лысого толстяка, уж он-то не станет читать проповеди о грехе чревоугодия.
Вошедший Сашко Лепетченко увидал словно бы картину, вырезанную, выхваченную из времени черной рамой окна и замершую, словно на фотокарточке. Слева худой, задумавшийся Батько. Справа толстый буржуй, вон и котелок его на столе, ближе ко входу. А чуть подальше от входа, точно посреди застиранной серой скатерти, на незримой линии между переговорщиками, на фоне синего-синего, яркого-яркого неба — красное вино в двух невесомых, прозрачных до невидимости стаканах. Прочую обстановку против света и вовсе не разобрать. Вон, второй буржуй-переводчик совсем потерялся в размытой синеве из окна.