— Мы, церковные деятели, не с врагами нашего Советского государства! И не с безумными орудиями их интриг! А с нашим народом и с нашим правительством!
Оглядев притихшую толпу, кинув из-под век острый взгляд на комиссара со стрелками, Сергий продолжил:
— Нам нужно не на словах, а на деле показать! Что верными гражданами Советской России, лояльными к Советской власти! Могут быть не только равнодушные к Православию люди, не только изменники ему!
Люди притихли, не понимая, к чему ведет митрополит. Корабельщик тихонько хмыкнул в самое ухо спутнику:
— Да, плох митрополит, что не был замполитом… — но Скромный не смог уточнить последнее непонятное слово, ибо Сергий заревел диаконским басом, полностью отметая все сомнения, голосом одним поставляя сказанное твердокаменной истиной:
— Но и самые ревностные приверженцы его! Для которых вера наша как истина и жизнь, со всеми догматами и преданиями, со всяким каноническим и богослужебным укладами! Мы хотим быть православными! И в то же время сознавать Республику нашей гражданской Родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи!
Толпа колыхнулась, и в задних рядах угрюмо прокатилось:
— Так и знал: будут грабить…
Сергий простер обе руки над людьми, сказал уже простым голосом; однако, легко перекрывшим легкий ветер в посадках:
— Мы помним свой долг: быть гражданами России «не только из страха наказания, но и по совести»… Как учил нас Апостол!
— … И плох тот замполит, что не митрополит, — завершил непонятную фразу Корабельщик.
— Жертвуйте на оборону Самары и Казани, православные! — по жесту Сергия напрактикованные служки вынесли к людям позолоченый котел, куда посыпались совзнаки, но кое-где мелькнуло и желтое. Комиссар смотрел на все это квадратными глазами. Вмешательство испортило бы все дело, это любой понимал. Так что солдаты с красногвардейскими бантами стояли молча; комиссар, опустив ненужный лист, пытался подтянуть ремни кобуры. Деревяшка с маузером громко билась о гранитные плиты всхода.
— Постой, братишка, — Корабельщик в два огромных шага-прыжка оказался рядом и привычными движениями затянул подвеску, чтобы кобура оказалась почти на животе комиссара. — Руку сюда положи, вынимается шпалер? Хорошо. Так и носи. А снимай через голову, тогда ремни не разойдутся, другим разом прилаживать не станешь.
— Что же, гражданин комиссар, — сказал тогда Сергий, — разве между православными и коммунистами настолько уж велика разница? Не зря же указал один из крупнейших теоретиков революции, князь Пётр Алексеевич Кропоткин…
Тут и Скромный взлетел по ступеням, растолкав клир, стал напротив Сергия. Митрополит же, подняв наставительно палец, процитировал:
— Учение о гегемонии пролетариата могло укрепиться и правильно пониматься только там, где люди воспитывались в культурной среде, проросшей из веры в гегемонию пролетария! Плотника! Иисуса Христа!
И королевским жестом Сергий велел поднести собранные пожертвования комиссару:
— А от храма вам золотая жертвеная чаша, прямо в ней забирайте.
Комиссар прибрал под фуражку выбившийся было черный чуб, кивнул Корабельщику:
— Спасибо, брат.
После чего повернулся к Сергию:
— Откупаетесь малым, думаете, убережетесь? Маркс говорит, религия ваша — опиум для народа!
— Воистину правду говорит Маркс, — неожиданно согласился Сергий. — Болящему в страдании дают опий, дабы облегчить муки. Сказано же, богу богово, а кесарю кесарево. Если народ кесаря терпит, ужели священник должен вести вас на кровь? Наше дело призывать к миру, и бога молить за невинноубиенных, да будет их мало, елико возможно. Таково наше назначение: облегчать страдания и утешать.
— Ишь, как заговорил, рясоносный черт! — комиссар выругался и поглядел на стрелков с немым вопросом; видно было, что те готовы развести руками. Наблюдая растерянность агитатора, из толпы закричали:
— Про говно спроси! Пусть отвечают, антихристово племя!
— Гражданин комиссар! — на ступени протолкался бородатый мужик в сапогах, полосатых штанах, обычной рубахе навыпуск, затянутый кушаком, и комкающий в здоровенной ладони шапку не то фуражку: ладонь легко скрывала головной убор полностью, до того парень был здоров.
— Сделайте милость, — нахально попросил выдвиженец, — растолкуйте трудовому народу! Кто при коммунизме будет убирать говно?
Солнце выкатилось над главой храма, над большим куполом, и часть собравшихся вдруг оказалась вполне людьми: с белыми умытыми лицами, в чистой, хоть и дешевой, одежке, с немым вопросом, обращенным к спорщикам. Часть же толпы так и осталась в тени. На мгновение, на удар сердца Скромный подумал: вот Россия, вот разделенные светом две почти равные части, неотличимые друг от дружки, разве только иные под светом — а иные в тени. Притом всякий станет защищать свой выбор, не понимая, что Солнце вот-вот сдвинется снова, и на свет выйдут вовсе иные люди.
Но следовало спасать коммуниста — хоть и не анархист, все же он был свой, ближе всякого контрреволюционера, и уж точно ближе нажравшего ряху митрополита, роднее лоснящихся от столичных приношений служек.
Скромный решительно выступил вперед, резко поднял руку: не раз ему случалось выступать на митингах, и тут он уже ничего не боялся.
— Что же, граждане, вы сомневаетесь в коммунизме, потому что никакой коммуны не видали своими глазами?
— Правда! Не видали! — крикнули там и сям, но тоже растерянно. Ждали, что станет лепетать комиссар, а тут вмешался мелкий черт-прохожий.
— Так вот, граждане москвичи! Я приехал из Украины, на съезд рабочих и крестьянских депутатов. У нас коммуны организованы в большинстве случаев с крестьянами. В меньшинстве: крестьяне с рабочими. Все члены этих коммун — мужчины и женщины — совершенно сознательно относятся к делу, будь то в поле или на дворовой работе. Кухни общие, столовая также.
— А я не хочу кухню общую, что делать?
— А это как вы в своей коммуне определитесь. У нас пожелание того или другого члена коммуны готовить отдельно или есть в своей квартире, не встречает никакого возражения.
Мужик на ступенях обернулся потеряно: настоящего рассказа очевидца, беседы всерьез, он вовсе не ждал. Крикнуть, что все ложь? Сей же час матрос-оглобля засвидетельствует истину оратора, и начнется драка. За драку же не плачено, да и выбить плечо лось морской, судя по каменной роже, может запросто.
Из толпы раздался женский тонкий голос:
— А дети что?
Скромный нахмурился, вспомнив оставленную семью, и ответил:
— Старого типа школу мы не желали восстанавливать. Из нового остановились на анархической школе Ферера. Но, не имея подготовленных к ней людей, собирались мы вызвать более сведущих товарищей из городов.
— И что, — неожиданно для себя спросил выдвинутый на ступени мужик, — вы там все анархисты?
— Во всех коммунах были крестьяне-анархисты, но в большинстве своем члены коммун вовсе не анархисты.
— И ты работал? Или только горлопанил?
— В поле за буккером или сеялкой, пока весна. Потом дома, на плантациях или возле механика электромашины. Остальное время товарищи посылали меня в город.
— Грамотный, падла… — уронил кто-то в тишине. Комиссар, приняв у служек пожертвованную чашу со сбором, никак не мог хорошо взять ее в руки. Стрелки, забыв ему помочь, таращились на Скромного.
— А много там вас?
— Землю откуда брали?
— Каждая коммуна состояла из десятка крестьянских и рабочих семей, насчитывая по сто, двести и триста сочленов. Эти коммуны взяли себе по трудовой норме помещичью землю.
— Норма? Сколько десятин?
— Сколько они могут обрабатывать своим трудом. Живой и мертвый инвентарь они получили тот, который в усадьбе был, по постановлению районных съездов.
— Награбили!
— Нас всю жизнь грабили, да на нашем хребте в рай хотели въехать! — отрезал Скромный. — Мы труженики!
— Я смотрю, вы дело знаете туго, — вступил тут один монах; Сергий попытался было его задвинуть, но широколицый батюшка неожиданно ловко для толщины своей вывернулся и оказался точно перед Скромным.
— Так просветите нас, что же такое коммунизм?
Скромный огляделся и обнаружил, что верующих набежало уже поболее полка, и еще подтягивались отовсюду. Солнце, однако, еще не достигло зенита, и вполне можно было успеть к Петру Алексеевичу. Да и понятно было всякому, что попытку сбежать люди поймут как безусловное поражение революционной идеи — а уж этого Скромный точно допустить не мог.
— Ну что же, — сказал Скромный. — У нас в коммуне все работают и потом все равную долю имеют. А не то, что помещик со стола объедков сбросит.
— Вот смотрите, — вздохнул с притворной грустью широколицый батюшка, — от каждого по способностям, каждому по потребностям — этот марксов лозунг вам известен?
— Безусловно.
— А вы знаете, сколько всякой жене нужно пар туфлей? Платков? Кружев?
По толпе побежали робкие смешки.
— Ну! — вмешался комиссар. — Потребности будут разумные!
— А у кого нет разума?
— Тому общество его вложит.
— Ага, — довольно кивнул батюшка. Митрополит настойчиво дергал его за рясу, пока широколицый не зыркнул на него злобно. Тогда Сергий сокрушенно приложил ко лбу ладонь, выдохнул: «Ну, тупы-ые…» — и отступил к высоченным золоченым арочным дверям величайшего храма Москвы, где застыл в немом отчаянии.
— Отлично! Это было, так сказать, о потребностях. Теперь переходим ко второму пункту. Вот я, к примеру, машинист этой самой вашей электромашины. Работаю, так сказать, по той самой способности. Но с утра у меня после вчерашнего голова болит, и работать я поэтому совершенно не способен! И нет гарантии, что буду способен работать завтра. После сегодняшнего!
Здесь в толпе уже совсем откровенно заржали. Комиссар дернулся было возразить, но Корабельщик с неожиданной силой положил ему на плечо руку, и комиссар вновь принялся бороться с едва не выроненным котлом.
Широколицый батюшка сокрушенно развел черные крылья рясы, накрыв тенью несколько первых рядов, и вопросил: