Наркомзем Александр Билимович проговорил медленно, не особо стремясь погружаться в спор:
— Первые колхозы показали вполне ожидаемые преимущества. Жаль, что автор методики, некий Худенко, погиб на Восточном Фронте. Крестьяне в тех уездах и селах, где появляется хоть один трактор, уже не помышляют о переезде, но мечтают об этом самом тракторе. Хотя бы вскладчину. К сожалению, только на Московскую губернию тракторов необходимо несколько тысяч, а наш выпуск составляет десять-пятнадцать единиц в неделю.
— Заводы разворачиваются, — прогудел Орджоникидзе. — Задержка с кадрами.
— Кадры учит Наркоминф, — Луначарский, нарком образования, благодарно кивнул Корабельщику. — Но процесс не мгновенный. Мы планируем обеспечить кадрами еще несколько мастерских по сборке и заодно ремонту техники в Калуге, Чернигове, Твери. Есть проекты большого завода в Саратове…
— Большого — это не в один контейнер, как обычно, а в два? Или в целых три? — усмехнулся нарком финансов Гуковский. — Между прочим, готовые мастерские- «ящики», как их называют, по линии Внешторга хотят купить венгры. Я вносил предложение на прошлой неделе.
— Товарищи, не отвлекаемся, — кашлянул Владимир Ильич, — вернемся к крестьянскому вопросу. Я считаю, что репрессивные меры исключены. Нет ничего глупее, чем сама мысль о насилии в хозяйственных отношениях среднего крестьянина. Насилие по отношению к среднему крестьянству представляет из себя величайший вред. Это — слой многочисленный, многомиллионный. Даже в Европе, где нигде он не достигает такой силы, где гигантски развита техника и культура, городская жизнь, железные дороги, где всего легче было бы думать об этом, — никто, ни один из самых революционных социалистов не предлагал насильственных мер по отношению к среднему крестьянству!
— Тем не менее, я считаю, что коллективизацию необходимо усилить, — подал голос нарком национальностей Сталин. — А лучше всего провести ее всеобщую и сплошную, в один год. Иначе мы из нее никогда не вылезем, завязнем. Артели и сельхозкоммуны «худенковцев» показывают намного лучший результат, нежели единоличники. Те себя с трудом обеспечивают. Несмотря даже на потачку их частнособственническим инстинктам, когда мы отменили продразверстку…
— С месяца отмены продразверстки показатели оборота торговой сети выросли в три, пять… По центральным волостям, где имеются производства промышленных товаров, мануфактуры — в семь раз, — особым «справочным» голосом прошелестел Корабельщик.
— Отток людей к Махно не уменьшился?
— Уменьшился почти в десять раз. Но не прекратился.
— Анархическая махновия противоречит самой социалистической идее, — не уступил Сталин. — Со стороны своего наркомата могу констатировать, что мы собственными руками выращиваем отдельную нацию. Нацию кулаков, хуторян и подкулачников. Они даже разговаривают на отдельном диалекте, который охотно перенимают и приезжие к ним.
— Тверской и рязанский диалекты все же часть русского языка, — Луначарский улыбнулся.
— Диалект, имеющий собственные вооруженные силы, уже не диалект, но самостоятельный язык, — Сталин опустил на стол пустую трубку.
Чернов пожал плечами:
— Я полагаю: пусть едут. Оставшиеся поддерживают нас.
— Но эта политика разделяет страну, а мы уже рассматриваем проект объединения в СССР, — Сталин тоже пожал плечами. — Нелогично.
— Товарищи, — Ленин постучал молоточком, — а ведь уже говорилось ранее: «Прежде, чем объединяться, надо размежеваться.» Благодаря принятому нами год назад плану товарища Корабельщика, мы канализовали и упорядочили разрушительную энергию недовольства, направив группки сепаратистов на построение каждой такой группой своего маленького мира, отвлекая их от мысли о противостоянии центральной власти. Да, страна разделилась. Но вы все видели расчеты иного варианта. Не разведи мы всех по углам, гражданская война могла бы затянуться на черт знает, сколько лет! Сейчас же мы объединим страну заново, уже тщательно выбирая, кого возьмем в коммунизм, а кого и не стоит.
Как обычно, после выступления самого авторитетного большевика, наркомы не возражали. Только Сталин упорно проворчал:
— Все это противоречит социалистической идее! Да и все равно косятся люди на юг. Лаской или таской, а надо махновию прихлопнуть. Лучший способ прекратить бегство — сделать, чтобы некуда было бежать. Да и зачем нам в одной стране много политических систем?
Корабельщик усмехнулся:
— Новые методы надо же проверять на ком-то. Вам что, махновцев на опыты жалко?
Ленин уже откровенно застучал молоточком в медную пластину, и заседание перешло к вопросу одежды. Затем в разделе жилья наскоро проголосовали за строительство двух гигантских цементных заводов: рабочих для них уже начали обучать. Сами-то блоки, плитку- "кирпичик" и цементную черепицу можно делать на небольших станочках артелями хоть в каждом селе. При условии дешевого цемента, конечно — а чтобы снизить на него цену, производить его нужно миллионами тонн. Ведь всего лишь кубометр бетона в плотине, например, ДнепроГЭСа требует двести килограммов цемента. Лишь в одном ДнепроГЭСе этих кубометров больше двух миллионов, а ведь одного ДнепроГЭСа на всех не хватит. И даже десяти не хватит…
Зато в разделе транспорта с удовольствием выслушали нарочно приглашенного немца Хуго Эккенера. Поминутно теребя усы, наследник Цеппелина доложил о долгожданном открытии воздушной линии «Сибирь», от Москвы до Анадыря, с остановками по требованию. Не то, чтобы вот прямо так требовался Анадырь; но попутно сделались доступны Якутия и Колыма. Наглядная агитация мощи новой власти разом прекратила организованное сопротивление белогвардейцев на Вилюе и на берегу Охотского Моря: отряды Пепеляева и Вострецова, зацепившиеся было за область Нелькан-Охотск-Аян, при виде красных цеппелинов сдались воздушному десанту Косиора.
Корабельщик прошелестел «справочным» голосом, что-де при другом развитии событий белоякутов пришлось бы гонять почти до тридцатых годов. Тайга, знаете ли, большая…
Про колымское золото с вилюйскими алмазами Корабельщик на общем совещании Совнаркома не болтал, хотя в своем наркомате уже сформировал геологоразведочное управление под началом Павла Павловича Гудкова. По легендам золотопромышленников, Павел Павлович «видел землю насквозь». Сдавшиеся белогвардейцы тотчас получили назначение в новые геологические партии прямо на местах. Давно наладивший сеть осведомителей Пианист живо изловил нескольких из новичков, предлагавших бежать с добытым золотом и алмазами через Берингов пролив на Аляску. Пойманных безо всякой жалости расстреляли, после чего глупые разговоры на привалах прекратились надолго. А уже через несколько месяцев свежепойманные белогвардейцы поняли, что величие большевистского Союза превзойдет величие царской России, как бы им это не претило. С этого момента белые призадумались, и процесс пошел. Под конец года они уже работали больше за совесть, чем за жалованье.
Наконец, в разделе связи обсудили приглашение на русскую службу голландца Хуельс-Майера, изобретателя важного устройства «радиолокатора», и вынесли Корабельщику выговор, ибо важного инженера успел перехватить Черчилль. Корабельщик только усмехнулся: у него в наркомате число академиков перевалило за две сотни, не считая прочего ученого люда. Даже из Франции успели прискакать наиболее бедствующие там эмигранты, робко предъявляя черно-зелено-белые карточки.
Как во всяком вопросе пропаганды, Корабельщик обставил прием возвращенцев с впечатляющей эффективностью. Уже в погранпереходе предъявителя карточки вели безо всякой очереди, отдельным коридором, не досматривая — на публику. Скрытый осмотр багажа выполняли прижатые чекистами опытные воры, пока ошалевшие от приема реэмигранты отсыпались в отведенной гостинице. Во избежание проколов, за ужином принимающий офицер подсыпал в стаканы снотворное; сами же гости после напряженного ожидания, заполнения анкет, фотографирования на новые документы, и тому подобной возни, желанию спать нисколько не удивлялись.
Поутру принимающий офицер провожал возвращенца на вокзал или к дирижабельному причалу, если дело происходило за Уралом. За время пути человеку наскоро подыскивали простейшую работу, выдавали ордер на комнату. В Москве, Питере либо Киеве сотрудник Наркоминфа мог приступать к работе чуть ли не с вокзала.
После первого жалованья — осечек не случалось! — возвращенец писал осторожно-радостное письмо. По его получению еще два-три отважных выходили к посольству, полпредству, или прямо на границу, где с замиранием сердца показывали пограничникам полосатые трехцветные карточки.
Смысл всей работы заключался отнюдь не в лишении западного мира еще нескольких инженеров или таксистов, да и вообще не в количестве возвращенцев. Советская Россия изо всех сил показывала, что хочет мира и торговли, скорейшего залечивания ран от гражданской войны — а потому ради примирения даже со злейшими врагами-белогвардейцами щедро делает первый шаг.
Ручеек работал; белые пропагандисты уже не могли врать про расстрелы сотнями, обобществление жен и питье жидобольшевиками детской крови на ужин. Из России приходили письма — единицами, десятками, потом и сотнями — в которых звучало совершенно иное. Не требуя ни копейки за рекламу, белоэмигрантская пресса даже печатала наиболее вопиющие, с их точки зрения, опусы, клеймя возвращенцев предателями и вызывая всякий раз бурное обсуждение. Послы и полномочные представители — «полпреды», — сдерживая улыбки, покупали белоэмигрантские листки, переправляли их возвращенцам, авторам писем. Те, в праведной ярости, отвечали… Белоэмиграция вполне успешно варила кашу из топора, яростно агитируя себя за собственный же счет.
Поэтому выговор Корабельщику звучал чистой формальностью, что все члены Совнаркома прекрасно понимали.
Завершив заседание, часть наркомов разошлась по своим делам; вышел из Кремля и Корабельщик. Положенную по рангу машину он использовал редко: дескать, на ходу лучше думается. Вот и сейчас Корабельщик шагал себе по брусчатке, словно прислушиваясь к невидимому собеседнику.