– Да как же бандит, господин! – возмущался Фридрих. – Вы ж со святыми отцами и с вашим офицером пять хороших комнат занимали, все с кроватями, с перинами, с окнами. Комнаты на ночь вам топили все, а еще холопов и солдат да монахов, почитай, пять десятков всех без малого. А лошади! Отчего же бандит!
– Семь монет дам, не забывай, ты дело богоугодное делал, ты Святую инквизицию приютил!
– Приютил, оно конечно. Уж вам тут неплохо жилось, – бубнил трактирщик. – Я и так для вас все цены на четверть скинул, а вы семь монет даете!
И начался унылый торг, в котором каждый считал себя правым.
Закончился он к обоюдному неудовольствию сторон на сумме семь талеров и шестьдесят крейцеров.
Разозленный трактирщик ушел, а Волков в плохом настроении сидел за столом и пил пиво, но недолго, вскоре подсел Брюнхвальд. Кавалер сказал ему:
– Наконец-то. Где вы ходите, Карл, нам уже скоро выезжать, пора грузить подводы и седлать лошадей.
На что ротмистр его ошеломил, недолго думая:
– Я не еду, Иероним.
Волков опешил, смотрел на него и не знал, смеяться ли ему или орать, поэтому спросил:
– Что значит не едете? Мы вроде как договорились с вами, и вы работаете на меня.
– Я хотел просить вас об одолжении, я прошу отпустить меня. Мой сержант толковый малый, он сможет меня заменить.
Сержант был и впрямь смышленым, но кавалера все равно начало потряхивать, он бледнел от негодования:
– Карл, вы в своем уме? Что за шутки?
– Мне нужно остаться тут, – отвечал Брюнхвальд твердо.
– Из-за этой вдовы? Да вы в своем уме, ротмистр? Вы бросаете меня в начале дела. Из-за этой женщины? Карл, у вас треть бороды уже в седине, а вы ведете себя как безмозглый юнец!
– Мне нужно остаться тут, – упрямо повторил ротмистр.
– Она вас приворожила! – догадался Волков. – Она точно ведьма!
– Она не ведьма, она добрая женщина и мягкая, она вас считает добрым человеком. Хотя никто другой про вас так даже не подумает.
– Она добрая и мягкая? – кривился кавалер.
– Да, она добрая и мягкая, – настаивал Брюнхвальд.
Волкова так и подмывало сказать, что вдова настолько мягкая и добрая, что половина города побывало у нее под подолом. Исключительно по доброте душевной. Но благоразумно сдержался.
– Иероним, – продолжал ротмистр серьезно, – с ней хотят расправиться. В городе куча мерзавцев, которые ненавидят ее.
Волкова это ничуть не удивляло. Он готов был уже принять решение Брюнхвальда, к тому же он вдруг вспомнил, что по договору ротмистр обходился ему в три офицерские порции, то есть один стоил как двенадцать солдат. И кавалер произнес:
– Ну что ж, раз так, то оставьте себе пару солдат покрепче, но жалованья я вам с сегодняшнего дня больше не плачу.
– Я знал, что на вас можно положиться, мой друг, – как ребенок обрадовался Брюнхвальд, – пойду скажу ей, что вы меня отпустили.
Он встал из-за стола.
– Смотрите, чтобы вас тут не зарезали, – сказал кавалер все еще недовольно.
– Я не позволю этим мерзавцам, – пообещал ротмистр.
– Ну, будь по-вашему, ладно. Значит, вас заменит сержант?
– Да, вы ж его знаете, он толковый человек. А меня не зарежут, это ж бюргеры, я и не таких успокаивал. А сержанту я передам дела сейчас же.
– Напоследок скажите ему, чтоб командовал «сбор», пора – кажется, святые отцы уже прикончили несчастного поросенка.
Брюнхвальд обошел стол и вдруг обнял Волкова крепко и сказал:
– Спасибо вам, Иероним.
– Да-да, – отвечал кавалер растерянно, а сам думал: «Вот старый болван, доволен, как дитя малое. Ладно бы была стоящая баба, а то так – местная потаскуха, которую соседи забьют камнями, если им позволить. Хотя все дело, может быть, в сыроварне».
Ротмистр ушел, вернее, убежал даже, а Волков остался сидеть за столом с кружкой пива. И тут он вспомнил, что у него не так давно тоже была бабенка, которую местные считали шлюхой, и что ему даже пришлось проткнуть ляжку одному сопляку из-за нее на дуэли. Но то была благородная дама! Но тоже шлюха, как и вдова. Конечно, сравнивать хозяйку поместья и хозяйку сыроварни нельзя, это разные женщины, хотя хозяйка сыроварни выглядела немного симпатичней. В общем, кавалер не пришел к однозначному выводу и позвал Ёгана.
– Звали, господин? – тут же появился слуга.
– Сыч пришел? – спросил Волков.
– Нет, пьянствует на площади с мужичьем. Там его все угощают. Он вроде как палач!
– Собираться надо, а он пьянствует.
– Уезжаем?
– Да уж, быстрей бы, иначе разорит меня этот трактир. Скажи Максимилиану, чтобы доспех мой собрал. И коня пусть седлает, а ты сундук мой погрузи в большую телегу.
– Да, господин, – ответил Ёган, уходя.
– И Сыча найди, – вслед ему кричал кавалер.
– Будет сделано, господин.
Волков лежал на лавке у стола, сгибал и разгибал левое колено и прислушивался к ощущениям: нога вроде и не ныла, но все равно не давала чувствовать себя хорошо. Долго согнутой была или мерзла – болит, если много часов в седле ехать – опять болит. Кавалер сел, вздохнул, взял тяжелую глиняную кружку и допил последние капли пива.
Суета отъезда. Верховые лошади уже оседланы, тягловые впряжены в телеги. Солдаты пришли, стали таскать нехитрый скарб монахов, грузить его в возы, и тут случилась какая-то заминка. Кавалер не прислушивался к разговорам и был удивлен, когда к нему подошел монах из писарей и робко сказал:
– Господин, отец Николас просит повременить с отъездом.
– Чего? – Волков едва ли не подпрыгнул на лавке. – Что? Как повременить? Вы там в своем уме?
Он даже и мысли допустить не мог тут остаться, одна ночевка в этом трактире обходилась ему в талер! Минимум в талер!
– Отец Николас просит передать, что отец Иона крепко занедужил, – мямлил монах.
Но Волков его уже не слушал. Рискуя заработать боль в ноге, он выбирался из-за стола так быстро, что опрокинул кружку рукой, и пошел в покои святых отцов. У двери отца Ионы толпились братья монахи, он их растолкал бесцеремонно, вошел.
Внутри собрались и брат Иоганн, и брат Николас, и брат Ипполит.
Лицо брата Ипполита было серьезно, аж брови сдвинул; он сидел на краю кровати и держал за руку отца Иону. Больной оказался лицом сер. Глаза полуприкрыты, на вид он и не дышал даже.
– Что с ним? – тихо шепнул кавалер отцу Николасу.
– Хворь, он давно уже животом скорбен, – отвечал монах. – Ничего, отживет еще. Не впервой.
– Кони оседланы, – напомнил Волков. – Солдаты ждут.
– Подождут час-другой, как-никак он прелат-комиссар, – блаженно рассуждал отец Николас. – Как лучше станет, так и поедем, а может, и до завтра повременим.
Кавалер взял под локоть юного лекаря и поволок его в коридор, и там, чтобы никто не слышал, спросил:
– Есть у тебя снадобье какое, чтобы дать ему, пусть он в телеге лежит да хворает.
– Нет, господин, – отвечал брат Ипполит, – боюсь, что никуда его везти нельзя.
– Нельзя?
– Нельзя, кровь у него пошла. Боюсь, в дороге только хуже будет.
– Кровь, какая кровь? – не понимал кавалер.
– Кровь пошла из заднего прохода, видно, кишка какая кровоточит, – объяснял молодой монах.
– Нажрался поросятины, – зло сказал рыцарь.
– Отцы говорят, он один половину поросенка съел.
– Вот-вот, – кивал Волков, который постничал уже не первый день. – И что, лошадей распрягать?
– Распрягайте, господин, – сказал монах.
Кавалер пошел вниз, велел расседлать лошадей, а потом сел за стол и заказал себе жареной колбасы и пива. Больше он не постничал.
Монахи так и толпились у покоев отца Ионы, солдаты бездельничали на дворе, а он ел колбасу с пивом. Затем попросил себе пирог.
А через час прибежал молодой монах из писарей и сообщил ему, что отец Иона почил.
Глава 10
Тучное тело монаха шестеро солдат не без труда вынесли из покоев и положили в гроб, который уже к вечеру был готов, а гроб донесли до телеги. И повезли в церковь на ночь для чтения псалтыря и отпевания. Читать взялись братия усопшего, отец Иоганн и отец Николас, также с ним пошел и какой-то местный поп.
А Волков сидел в трактире чернее тучи и надеялся, что утром толстого попа похоронят и сидеть в этом проклятом городишке им больше не придется. Он с содроганием думал, что монахи затеют какой-нибудь траур на три дня, панихиду или поминальную трапезу.
Единственное, что его утешало в этой ситуации, так это то, что изрядную зарплату Брюнхвальду платить уже не нужно. А впрочем, если бы не эти изматывающие мысли о деньгах, он бы грустил. Отец Иона был неплохим человеком.
Так он и сидел мрачный, один за столом, пока не поднял глаз и не увидел человека. Кавалер узнал его, это был слуга приболевшего барона.
– Что? – спросил Волков. – Твой барон хочет со мной поговорить?
– Истинно так, господин. – Слуга кланялся.
– Скажи, зайду. Вечером.
Ему нужно было решать вопросы, сплошь денежные, и их оказалось много. А для этого требовалось точно знать, как пойдет дальше.
– Вечером, – повторил он, встал и пошел в церковь поговорить со святыми отцами.
Отец Иоганн заметил его, оторвался от чтения и подошел:
– Пришли отдать дань?
– Да, и спросить. Нужно ли будет готовить поминальный обед или еще какие-то ритуалы?
– Наш орден – наследник рыцарского ордена, и брата павшего мы провожаем пиром даже во время поста. Но мы в курсе ваших затруднений и устроим пир у себя в монастыре по приезде.
Кавалер кивнул и спросил:
– Нужно ли нам будет соблюсти дни поминовения, три или девять, прежде чем мы двинемся дальше?
– Двинемся дальше? – удивился отец Иоганн. – Так как же мы двинемся дальше, если в комиссии нет прелат-комиссара? Нет, друг мой, мы возвращаемся. Дело закончено.
– Неужто вы не сможете заменить отца Иону?
– Да кто посмеет без благословения иерархов взять на себя крест сей? – отец Иоганн даже улыбнулся не к месту. – Нет таких храбрецов, чтобы без благословения, самопричинно, отважились трибунал возглавить.