– А ну погодь, милок. Давай потолкуем малость.
Юноша только глянул на них и сразу признал вчерашних людей, что человека зарубили в покоях и сами все в крови из заведения ушли. И лицо у него сразу тоскливым стало:
– Чего вам, люди добрые?
Он с ужасом смотрел в красные, страшные глаза Сыча, а потом в такие же Волкова, и ноги у него чуть не подкосились.
– Вчера тут драка была, слыхал, может? – говорил Фриц Ламме.
– Да уж, была, – лепетал молодой человек, – одному мужику брюхо разрубили так, что кишки вон, всю комнату от кровищи мыть пришлось. И лестницу еще.
– Стража была?
– Была, как без этого. Спрашивали, кто дрался. А я и не знаю.
– Не знаешь?
– Нет, господин, я только неделю тут работаю. Неделю как приехал в город.
– А хозяин знает? – задавал вопросы Фриц Ламме. – Нам нужно выяснить, кто на нас напал, чьи ты кишки с пола собирал?
– Откуда хозяину-то знать? Говорят, он сюда два раза в год приходит, я его и не видел.
– А кто ж трактиром управляет?
– Руммер, его Езефом кличут. Он тут и верховодит.
– Тут он сейчас?
– Тут, он всегда на постоялом дворе, никуда отсюда не ходит.
– Ну что ж, пойдем его возьмем, – сказал кавалер.
– Стойте, экселенц, не нужно туда идти, по-тихому сделаем тут, на заднем дворе, а не то добрые люди еще стражу позовут, оно нам не нужно. Ты ведь нам поможешь, паренек? А? – В голосе Сыча слышалась такая угроза и вид его был столь страшен, что разносчик ответил сразу и головой еще кивал:
– Помогу, добрые господа. Помогу. Вы ведь по доброму делу помощи просите.
– По доброму, по доброму, – заверял его Фриц Ламме, – ты иди, скажи этому Езефу, что на задний двор телега заехала. И мужики тут стоят, уходить не хотят, лошадей надумали прямо здесь кормить. Выйдет он к нам, как думаешь?
– Выйдет, выйдет, он за порядком глядит, сейчас придет, – говорил молодой человек.
– А если он не придет, – многообещающе добавил Сыч, – то мы за тобой вернемся, понял?
– Понял, вызову его.
Недолго пришлось им ждать, пока на пороге не появился мужик. Был он невысок, пузат, носил грязный фартук. Как увидел их, сразу признал, кинулся было обратно, да Сыч взял его. Повалил наземь, стал натягивать мешок ему на голову, а мужик орал что есть сил:
– Марта, Марта, стражу зови. Убийцы явились! Иоганн, беги за стражей. Где вы там? Сюда, бьют меня! Стражу зовите!
Притом он так яростно отбивался, что пришлось Ёгану помогать. Вместе с Сычом они надели на мужика мешок и, от души охаживая его кулаками, уложили в телегу и поехали на лодочный двор. Тут он начал скулить.
– Чего вы, господа? Чего я вам? К чему? Что я совершил?
На что Сыч отвечал лишь пинками и ударами по мягким местам.
Привезли его и затащили в сарай. Лодочник только смотрел, видно, побаивался такой суеты, но ни о чем не спрашивал и знать не хотел, что происходит на его дворе.
С Руммера сняли мешок, привязали его к доске так, чтоб руки были врозь. Он притих, глядел с опаской и уже не скулил, ждал, когда спрашивать начнут. Сыч его не заставил ждать:
– Узнал ты нас, значит?
– Узнал, господа, узнал. Чего вы меня сюда тащили, я бы там вам все сказал.
– А купца этого узнал? – продолжал Сыч, кивая на Ёгана.
– Вот его не узнал. Вас узнал, вас разве забудешь, а этого господина не узнаю.
– Шлюха одна вчера его зельем опоила. Грудастая такая, с ним сидела.
– Ах, вы про шалаву Вильму. Была вчера, сидела с кем-то, знаю ее, часто у нас бывает.
– А фамилия ее как?
– Да кто ж у них, у шлюх, фамилии спрашивает? Ее все так и зовут: шалава Вильма.
– Она с Гансом Хигелем в банде?
– Не знаю, Ганс Спесивый с ней часто бывает, а вот в банде ли они или просто милуются, не скажу. Не знаю того.
– А где Ганс живет, знаешь?
– Нет, господа, клянусь, не знаю.
– И про Вильму, конечно, не знаешь? – не верил Сыч.
– Про Вильму знаю, – вдруг сообщил трактирщик.
– Да? И где же? – Фриц обрадовался.
– В приюте живет, у святой.
– Что за святая? Что за приют?
– Есть у нас приют, прецептория ордена святой Евгении. Вроде как послушницы там живут, а как монахинями становятся или постригут их, или как там у них положено, так их в орден переводят, в монастырь куда-то. А пока это вроде приюта для непутевых баб.
– Что за бабы непутевые? – интересовался Сыч.
– Ну, девки порченые, которых родители из дома за распутство выперли, или женки от мужей беглые. Блаженные разные, все туда собираются, вот Вильма там и живет.
– А что там за святая? – спросил кавалер.
– Старуха одна, что приют в стародавние времена основала, сама уже не ходит, лежит лежмя, а все ее за святую почитают. Народ прет к ней за благословениями, а она и не говорит уже, только глазами зыркает, а к ней все равно идут. Чтоб хоть руку поцеловать или даже просто увидеть.
– Месяц назад у тебя в трактире останавливался купец с того берега, звали его Якоб Ферье. Помнишь такого? – спросил кавалер.
– Господа хорошие, да откуда же, у меня таких проходимцев дюжина в день останавливается, и с того берега, и с этого, и что на лодках приплыли, и что на телегах приехали, город-то людный, разве всех упомнишь? – причитал Руммер.
– Не помнишь, значит? – переспросил Волков.
– Господи, да откуда, – продолжал трактирщик. – У меня голова кругом изо дня в день, кого тут упомнишь?
Слушал его кавалер и мало ему верил, скользкий был тип этот Езеф Руммер.
Неужто они так много тут купцов режут, что и упомнить не могут, сколько их было и откуда они. Нет, не вызывал он доверия у Волкова. А уж Сыча провести этот прощелыга и вовсе не мог. Сыч смотрел на трактирщика с ехидной улыбкой.
– Врет он, знает он, где Ганса искать, – на ухо Сычу сказал кавалер, – режь его, пока не скажет.
– Резать-то оно конечно… Да вот я что подумал. – Фриц Ламме помолчал. – А может, съездим в приют, поглядим, вдруг там она, вдруг повезет нам и застанем. А этого резать всегда успеем, куда он денется.
Как всегда, Сыч был прав. Волков глянул на Максимилиана:
– Лошади?
– Не расседлывал, господин.
– Так, где твой приют, говоришь? – спросил Сыч у трактирщика.
Глава 13
Вдоль забора сидели люди, хоть и совсем не жарко было на улице. Богомольцы-паломники, что таскаются вечно по святым местам, старухи, хворые, увечные, бабы с детьми. Одни молились, другие ели крохи последние из тряпицы, третьи кутались в лохмотья и дремали на ветру. У ворот стояла пара дюжин человек в надежде, что пустят до святой. Люди слушали какого-то болтуна-проповедника, призывающего каяться. Волков слез с коня, Максимилиан и Сыч распихали перед ним людишек, давая возможность пройти к двери. Ёган был при лошадях, а монах, которого тоже взяли на случай, если ведьму удастся схватить, остался в телеге. Сыч рукоятью ножа начал стучать в красивую крепкую дверь.
– Отворяйте, – орал он.
В двери распахнулось малое окошко, такое малое, только чтобы лицо и было видно, и из него заговорил мужичок:
– Чего вы? Матушка почивает, принимать и благословлять не будет сегодня. Ступайте.
– Отворяй, говорю, кавалер Фолькоф желают поглядеть на ваш приют и поговорить с вашей главной, – продолжал Сыч.
– Говорю же, почивает она, приходите к вечеру. – Мужичок попытался закрыть окошко, да Волков засунул в него руку и схватил упрямца за одежду.
– Отворяй, не нужна мне твоя матушка, – грубо сказал он, – отворяй, или через забор перелезем и кости тебе поломаем.
– Не велено, – блеял мужик, пытаясь вырваться.
А рука у кавалера была слаба еще и порезана вся, не удержал он его. Мужичок вырвался и напутствовал их с достоинством:
– Не балуй. Говорю, не велено, так идите с Богом.
… Кавалер глянул на Сыча, кивнул головой: давай.
Тот понял, позвал Максимилиана:
– Подсоби-ка.
– Чего вы удумали? – Привратник через окошко пытался увидеть, что там делают эти люди.
– Сейчас-сейчас, – обещал ему Сыч, – сейчас узнаешь, что мы тут удумали, когда кости твои хрустеть будут.
– Открывай по-хорошему, последний раз прошу. – Волков был строг, но спокоен.
И мужик вдруг согласился:
– Открываю, супостаты вы.
Лязгнул засов, Максимилиан толкнул тяжелую дверь, вошел и грубо отпихнул мужика с прохода, шедший за ним следом Сыч поднес привратнику к носу кулак.
– Я тебе… – пообещал он.
– Да чего вы? – бубнил мужик.
– Кто таков? – грубо спросил Фриц Ламме. – А?
– Михель Кнофф я.
– Привратник?
– И привратник, и истопник, и дворник тут.
А Волков шел в дом, Максимилиан спешил за ним. Они поднялись на пару ступеней, отворили дверь и вошли в большую залу. Тут был камин нетопленый с печкой, окна под потолком стекленые, длинный, чистый, свежескобленный стол, за которым две молодые женщины в одинаковых платьях и чепцах лущили фасоль и с удивлением уставились на вошедших мужчин.
Привратник Михель Кнофф семенил за Волковым и говорил просяще:
– Господин, не надобно вам сюда, тут приют бабий, тут мужчинам недозволено. Тут, почитай, монастырь.
Кавалер остановился, глянул на него и спросил:
– Кто тут старший?
– Так то матушка, но она скорбна болезнью, а ей помогает благочестивая Анхен. Она тут все дела и ведет.
– И где она? – спросил кавалер.
И тут что-то изменилось вокруг. Словно света больше стало, или тепла в прохладном зале прибавилось, или солнце вышло и греет и светит на всех. И услышал кавалер за своей спиной красивый женский голос:
– Здесь я, добрый господин.
Он обернулся и увидал прекрасную, по-настоящему прекрасную молодую женщину. Была она свежа, чиста и лицом, и одеждой, из-под накрахмаленного чепца смотрели на Волкова огромные глаза цвета дождевой тучи, серые-пресерые. А ликом она была такой, какими ангелы должны быть. Благочестивая Анхен потупила взор и присела низко, Волков тоже ей кланялся, и Сыч кланялся, а Максимилиан стоял истуканом, рот разинув, и смотрел на нее.