«Георг Четвертый» был не просто трактиром, не обычным постоялым двором. Тут, говорят, и вправду двадцать четыре года назад останавливался император Георг. И теперь тут располагался Волков, небогатый и разыскиваемый в двух городах рыцарь божий. Но то был рыцарь, которому распорядитель Вацлав открыл лучшие покои, что были в трактире. И покои те были удивительны. В них было две комнаты, и обе огромны. В одной роскошная кровать под балдахином высотой чуть не до пояса кавалеру, а в другой камин и стол на восемь персон под скатертью и с канделябрами на нем. На полу паркет, на паркете ковры, а стены дорогим сукном обиты. Волков даже растерялся, когда услужливый Вацлав кланялся ему и приглашал в покои. А Ёган как вошел в них, так стал головешку свою чесать и спрашивать у кавалера:
– Господин, а нас ни с кем не путают?
– Не знаю, – отвечал Волков, оглядывая роскошь.
– Боюсь, что путают, а как узнают, что мы не принцы, так попрут нас отсюда вместе с вещами.
– Попрут так попрут, – философски размышлял Сыч. – А пока тут поживем. Экселенц, а мы где спать будем?
– Вроде как вам свое место укажут, Ёган, а ты как вещи принесешь, воду готовь мыться и насчет ужина распорядись.
– Да, господин.
Ёган помог Волкову снять сапоги, ушел. Пришел монах, уложил его на роскошную кровать, зажег свечи и стал смотреть резаную руку, а кавалер наслаждался комфортом и теплом. Если бы вчера ему не врезали доской или еще чем по голове, не поранили руки и голову и он не потерял бы меч, можно было бы считать, что дело идет хорошо.
А вот монах так не думал, брат Ипполит хмурился, разглядывая его руку. За ухо он только мельком взглянул, а руку опухшую смотрел и трогал долго, мял, следя за реакцией кавалера, а потом произнес:
– Ладно, завтра будет видно.
Тут в дверь постучались и спросили, можно ли еду приносить. Волков дал согласие и босой – по коврам ходить было приятно – пошел к столу. А на стол ему ставили лакеи в чистой, справной одежде. Кланялись, как входили, носили еду и вино, посуда вся удивительная, а блюдо под пирогом так и вовсе серебро. И кушанья были под стать посуде. Волков ел так, как давно не ел. Часть дал Максимилиану, остальное Ёгану, много еды осталось. Тот пошел в людскую, где спали слуги, и там они с Сычом, монахом и девицей Эльзой Фукс еще лакомились пирогом с зайчатиной и остатками ветчины.
После кавалер помылся, отпустил Ёгана и завалился спать, да тут руку начало дергать, не больно, но неприятно. И голова в который раз заболела. Он уже хотел позвать монаха, да тут в дверь заскреблись. Пришел Сыч, глядел заискивающе – просить, видно, что-то собирался. Кавалер лежал на кровати и ему был не рад:
– Чего тебе? – спросил он у Сыча.
– Экселенц, я вот о чем спросить хотел, – мялся Фриц Ламме.
– Говори уже.
– Чтобы вы не серчали, как в прошлый раз, хочу спросить у вас, можно мне девицу эту пользовать?
Конечно, чего этот пройдоха еще желал просить. Молоденькую девицу Эльзу Фукс. Волков молчал.
– Я так думаю, она уже и не девица, от нее авось не убудет, ежели я попользуюсь, – продолжал Сыч.
Кавалер и сам о ней думал за ужином, она приятна была. Но то ли зад у нее был для него тощий, то ли огня у него не оказалось сегодня, а скорее всего, чувствовал себя он плохо, вот и не стал звать девушку. А Сыч стоял, ждал его решения. Хоть и неприятно было Волкову, чтобы он имел девчонку, но Сыч много делал правильного последнее время, оказался ему полезен, и кавалер сказал:
– Ладно, заслужил, бери, но только добром.
– Экселенц, конечно, я ту бабу в Альке брал со злобой, так как она сама зла была, а эту девчонку только лаской.
– Ладно, иди и скажи монаху, чтобы пришел, голова у меня болит.
Глава 16
Волков стоял у огромного зеркала в полный рост и рассматривал свои красные глаза. Были они страшные, но уже не настолько, как вчера. И сегодня, как встал, у него совсем не болела голова. Он с удовольствием мылся, надел чистое белье и шоссы – удивительно, как быстро он привык к ним. Ёган помог подвязать их. Кавалер всю жизнь носил штаны, как солдат или простолюдин, даже когда служил в гвардии, ведь шоссы стоили всегда намного дороже и под доспех штаны надевать было удобнее. Сейчас, с яркими шоссами, нарядный колет смотрелся бы лучше, но Волков помнил, что совсем недавно его старая бригантина спасла ему жизнь, остановив нож бандита, и решил надеть ее. Да и холодно еще было, а под бригантину все-таки можно пододеть теплую стеганку. Все бы хорошо, да вот вокруг зашитой раны рука была красна. И если ею шевелить хоть немного, она побаливала.
Покрасовавшись перед зеркалом, он уселся за стол, стал думать, что будет делать сегодня. Собирался наведаться к командиру городской стражи и ждал, когда Ёган принесет сапоги и подадут завтрак. Тут в дверь постучали.
– Входите, – сказал кавалер.
Вошел Максимилиан, поклонился:
– Доброе утро, господин, кони оседланы, я проверил, кормили их и чистили исправно.
– Хорошо, – задумчиво говорил Волков. – Любопытно, сколько стоит жить в этом постоялом дворе?
– Не знаю, господин, – отвечал юноша, – но люди тут сплошь почтенные. Сидят, завтракают сейчас внизу.
– И много их?
– Изрядно, господин, – говорил Максимилиан.
Кавалер удивлялся, что в таком дорогом месте много посетителей, но молодой Брюнхвальд не уходил.
– Что еще? – спросил его кавалер.
– К вам старуха пришла, распорядитель ее не пускает, а мне она не говорит, зачем пожаловала. Вас добивается.
– Что за старуха?
– Нищая.
Волков помолчал, потом указал на лежащий на комоде стилет:
– Дай-ка его сюда и зови нищую.
Юноша подал ему оружие и вышел. Положив стилет на красивую скатерть перед собой, он стал ждать. Скажи ему кто-нибудь еще год назад, что перед тем, как поговорить со старухой, он будет вооружаться, кавалер смеялся бы над таким дураком, а теперь ему это смешным не казалось. Повидал он уже разных баб, от которых кровь стыла в жилах. Да и одну такую только недавно встретил, и теперь после нее лечил глаза и руку. Поэтому со стилетом ему было спокойнее.
Максимилиан привел «старуху». Той оказалось лет тридцать пять, замордована она была, одежда совсем худая и зубов верхних половины не хватало. Говорила она так, что Волкову приходилось больше додумывать, чем слушать. Максимилиан стал за ней и морщился, видимо, от вони.
– Ну, зачем я тебе? – спросил кавалер после того, как она ему кланялась.
– Вы, господин рыцарь божий, – шепелявила баба, – я сама-то не слыхала, мне соседка сказывала, обещали деньгу, пять монет тому, кто скажет вам, где Маер есть.
– Кто есть? – не понял Волков.
– Маер, Маер, – с пришепетыванием говорила баба.
– Черный Маер, это который из банды Спесивого Ганса, – догадался Максимилиан.
– Он, он, молодой господин, – кивала ему баба. – Верно вы говорите.
Кавалер не верил своему счастью:
– И где же он?
– А вы сначала деньги дайте. Дайте пять монет. – Она не верила ему.
Волков пошел по коврам без сапог, взял из кошеля деньги, сел на свое место, положил монеты аккуратно на скатерть.
Баба сразу попыталась их схватить, но он накрыл деньги ладонью:
– Так, где он?
– Так дома у меня лежит, – баба просто изнывала от близости денег и уже готова была все сказать сразу, не дожидаясь, пока монеты окажутся у нее. – Давайте деньги, господин, я ж вам сказала.
– А вдруг он сбежал уже, пока ты сюда шла.
– Нет, не сбежал. И не сбежит, у него только к утру кровь перестала литься. Видно, кольнул его ножом кто-то намедни, лежит – еле дышит.
– Откуда кровь шла? – спросил Волков.
– Да из-под мошонки его текла и текла. Думала, сдохнет, а он здоровый как бык, жив и жрать просит.
– А он тебе муж, что ли? – Волков убрал руку с денег.
– Да избавь Бог, племянник. – Баба торопилась, поднимала грязными пальцами монеты с богатой скатерти. – Чтоб он сдох. Мать его покойница, сестра моя, просила перед смертью приглядеть за ним, так он, как вырос, моего мужика забил до смерти. И меня мучил все время, управы на него не было. А как страже пожалуюсь, так они его вроде и возьмут, а глядишь – и отпустят на следующий день. А он опять ко мне и драться. А сейчас лежит смирехонький, серый весь.
– Ну поехали, покажешь, какой он серый, – сказал Волков и заорал: – Ёган, сапоги где?
– А может, без меня? – говорила баба, как упрашивала. – Потом он меня изведет, если узнает, что его я вам отдала.
– Он и так узнает, да не бойся, не изведет уже, – обещал кавалер. – Максимилиан, оружие возьми, арбалет. И с бабы этой глаз не спускай.
Ёган спрыгнул с коня, быстрым шагом дошел до лачуги, заглянул в окна, да в них не разглядеть было ничего. Он подошел и стал колотить в хлипкую дверь. Прислушался.
– Да не откроет он вам, – говорила баба, – валяется полудохлый. И в дверь не стучи, не заперта она.
Ёган открыл дверь, заглянул внутрь, он был настороже. К нему подошел Сыч, вытащил нож и первым вошел в лачугу. Сразу же вернулся к двери и крикнул:
– Экселенц, тут он один. Заходите.
Максимилиан снял болт с ложа, спустил тетиву. Волков слез с коня и пошел в нищий дом.
Света в лачуге почти не оказалось, малюсенькие окна были давно не мыты. Грязь вокруг и холод с сыростью, дом давно не топили. И воняло в нем гнилью, испражнениями и кровью. Кавалер как в молодость вернулся, точно так пахли лагеря разбитых армий.
Под мерзкими, заскорузлыми тряпками на убогой кровати лежал крупный черноволосый человек. Совсем недавно он был силен, а сейчас и вправду сер. Видно, как и сказала баба, кровь из него шла почти полтора дня.
Человек тот, как только глянул на Волкова, так, кажется, сразу узнал его. Вроде только что был при смерти, а тут глаз злобой налился. Лежал, сопел.
– Вижу, признал? – спросил кавалер, подходя к кровати.
Черный Маер не ответил, только зло смотрел.