Тут же Ёган и Максимилиан пошли в дом, кавалер слез с коня и пошел следом.
Большая комната, в которой давно не пекли никакого хлеба, была завалена грудами одежды, обуви старой, седлами и хомутами, и даже крестьянскими инструментами – грабли и вилы тоже были тут.
За длинным столом у небольшого окошка стоял крепкий мужик, больше похожий на франтоватого возничего, чем на пекаря. Он был не удивлен, но насторожен, оглядывал вошедших недобро.
Максимилиан разыскал табурет, поставил его на середину помещения. Волков сел, вытянул больную ногу.
Тут и Сыч вломился, втащив за собой мужика с разбитой башкой. Бросил его на пол, огляделся и спросил:
– Ну, ты и есть тот самый пекарь Кирхер?
– Может, и я, а вот вы кто? – храбро отвечал хозяин.
– Давай так говорить будем, – предложил Сыч, – я спрашиваю, ты отвечаешь, а если ты спрашиваешь, – Фриц Ламме показал мужику кистень с небольшой свинцовой гирей, – вот этой вот гирей получаешь по мусалам.
Мужик только презрительно хмыкнул в ответ, и, заметив это, Сыч подошел к нему и с размаху врезал ему кистенем по ребрам, приговаривая:
– А это чтобы ты не думал, что мы сюда шутить пришли, а ты тут будешь хмыкать.
Пекарь попытался закрыться от удара рукой, да попробуй от кистеня увернись. Гиря на веревке облетела руку и плотно шмякнула его по левому боку.
Мужик ойкнул и скрючился, хватаясь за бок.
– Что? Хрустнуло ребрышко-то, хрустнуло никак? – ласково интересовался Сыч. – Ну да ничего, у тебя их, ребер-то, много, на весь наш разговор хватит.
– Храбрые, я смотрю, вы люди, – тяжело дыша, говорил мужик, опускаясь на лавку. Он обратился к Волкову: – Вы бы, господин, своего человека угомонили бы, нельзя так с людьми, люди разные бывают. Иной раз ударишь вот так, а потом пожалеешь. Крепко пожалеешь.
– Уж не тебя ли мне бояться? – спросил Волков спокойно. – Уж не ты ли такой человек? Ну, отвечай, или велю все кости тебе переломать.
– Нет, не я… Не я, – говорил пекарь, пересиливая боль в боку и улыбаясь.
Волков дал Сычу знак, тот быстро подошел к мужику, дал тяжеленную затрещину ему по шее, уточнил:
– Ты пекарь Кирхер?
– Что ж так бьешь-то тяжело? – Мужик чесал шею.
– Говори. Или еще получишь.
– Я Кирхер. Я.
– А чего же ты, Кирхер, хлеб не печешь? Тебя все пекарем зовут, – недоумевал Волков.
– А я и не пек его никогда, я пекарню прикупил, так дураки стали меня пекарем звать.
– А кто ж ты, раз не пекарь? – продолжал кавалер.
Мужик морщился и врал:
– Из купцов я.
– Да брешет он, экселенц, – заявил Сыч. – Харя у него воровская. Из воров он, из тех, что поумнее, что деньгу скопили да скупкой краденого занялись. Авось не самому на разбой выбираться, пусть другие под петлей ходят, а этот решил тут сидеть да монету считать.
Кирхер глянул на Сыча, опять ухмыльнулся:
– Ишь, и не соврать даже. Все ты видишь.
– Да уж повидал таких.
– А нужно-то вам от меня чего? – спросил Кирхер.
– Ганс Спесивый тебе меч приносил, это мой меч, он у меня его украл. Верни мне мое, – сказал Волков просто.
Он не знал наверняка, так ли было дело, но говорил уверенно. И угадал.
– Приносил, только не взял я его.
– А почему?
– Он просил за него десять монет. Меч, конечно, богатый, стоит этих денег, только когда у него ножны будут, а без ножен его разве что скупщик хлама купит. Богатый господин, которого он может заинтересовать, без ножен не купит. Я и послал его к кузнецу Тиссену, тот может и хорошие ножны сделать, и меч купить, у него деньга не переводится. Все, больше не нужен я вам? Могли бы и так спросить, надо было мне из-за этого ребра ломать?
– Ёган, – сказал Волков, – веревку поищи, берем его с собой.
– Чего? Нет, уговора такого не было. – Кирхер напрягся, помрачнел.
– У меня с тобой никаких уговоров вообще не было, поедешь со мной и укажешь мне этого кузнеца.
– Не поеду.
Пекарь попытался вскочить. На краю стола рядом с блюдом лежал нож, он к нему потянулся, да Сыч смахнул нож со стола, а Кирхеру на горло накинул веревку, что соединяла гирю и рукоять кистеня, и стал душить пекаря так, что у того лицо вмиг стало синим, а Сыч еще приговаривал:
– Экселенц сказал поедешь – значит поедешь.
А Ёган уже тащил веревку и, как подошел к Кирхеру, которого душил Сыч, так дал пекарю кулаком в брюхо, и уже после этого они вдвоем повалили его на пол, почти без сопротивления выкрутили тому руки за спину и поволокли к телеге. Сыч еще и спрашивал его:
– А где нам кузнеца-то найти твоего?
Эльза Фукс испуганно смотрела, как к ней в телегу закинули Кирхера, а вот брат Ипполит ничему не удивлялся, он только подвинулся чуток, чтобы ноги пекаря ему не мешали, и кавалер поехал дальше искать свой меч. Он подозвал к себе Сыча и сказал:
– Ты поговори с ним, надобно знать, где Вильма может быть. Меч мечом, но мы сюда не из-за него приехали. Нужно нам и про другой розыск не забывать.
– Так вы, экселенц, скажите, что ищем-то, мне бы знать, про что спрашивать.
– Спрашивай про купца Якоба Ферье, что месяц назад пропал в «Безногом псе». Нужно узнать, кто его убил и куда делись его вещи.
Сыч кивнул, кинул поводья своего коня Максимилиану, а сам сел в телегу и сказал ласково:
– Госпожа Эльза, пройдитесь пешочком, разомните ножки свои прекрасные, пока я с этим пекарем парой слов перекинусь.
Девушке повторять нужды не было, она и сама не очень хотела ехать в телеге, где лежал связанный Кирхер. Пошла за ними пешком.
Большие ворота на двор кузницы были распахнуты настежь. Тут стояли возы со снятыми для ремонта колесами и осями, звенели молоты, сновали работники, были тут и коновалы с конями, которым надобны новые подковы. Работы, видно, было много.
Кавалер пытался найти среди людей хозяина. Старшего. Кузнеца Тиссена. Он заехал на двор и стал оглядываться, а к нему сразу пошел здоровенный детина в кожаном фартуке, молодой и деловой, с молотком в руке. Руки у него как у некоторых ноги и силы огромной.
– Что вам надобно, добрый господин, – спросил детина.
Глядел он если не с вызовом, то уж точно без почтения. Не поздоровался даже, тем более не кланялся. Стоял, подперев бока, наглый.
– Просто смотрю, – отвечал кавалер.
– А смотреть тут нечего, авось не балаган. Выезжайте со двора и вон с улицы любуйтесь.
Волков опустил на него глаза, теперь разглядывал его пристально.
А тот не испугался, тоже взгляда не отвел, спокойно молотком поигрывал.
Неизвестно как – то ли по выражению лица кавалера, то ли просто догадался, но Максимилиан стал натягивать тетиву арбалета. Знакомо лязгнул ключ и затрещал, защелкал замок тревожно. Волков этого не видел, но прекрасно знал, что вот сейчас щелкнет особенно звонко, а это значит, тетива легла в замок и можно класть болт на ложе. Когда он услышал этот щелчок, спросил у здоровяка:
– Где кузнец Тиссен?
– А что вам за дело до кузнеца? – отвечал молодец, и это был уже открытый вызов.
– Ты бы, мордоворот, ответил лучше на вопрос, не злил бы моего господина, – крикнул Ёган.
– А ты помолчи, холоп, – отвечал здоровяк, – пусть твой господин отвечает, а с тобой мне говорить нет желания.
Волков все больше удивлялся этому городу. Народ тут был груб и не пуган. Вот так отвечать незнакомцам могли только уверенные в себе люди. Или крепко уверенные в городской страже.
– Смотри, дурак, – крикнул Ёган предупредительно, – с огнем играешь.
– Сам дурак, – огрызнулся здоровяк, – говорите, что хотите, или убирайтесь отсюда.
Ёган было хотел продолжить перепалку, но Волков остановил его жестом и произнес:
– Где кузнец Тиссен? Последний раз спрашиваю.
И тут здоровяк залихватски свистнул, да так звонко и громко, что все, кто был на дворе кузни, услыхали. Звон сразу стих, и со всех сторон стали к ним подходить люди. Мастера и подмастерья. Молодые и опытные, все с орудиями своего нелегкого труда. Их оказалось семь человек, остальные, видимо, были не кузнецами, а заказчиками, и смотрели на происходящее с интересом, но со стороны.
А к кавалеру неспеша подошел Сыч, принес из телеги секиру, сам стал, на копье оперся и заговорил ехидно, так, чтобы все слышали:
– Экселенц, что, опять вшивоту местную будем уму-разуму учить?
Все это он делал так естественно и обыденно, что многим подумалось, что и впрямь приехавшие занимаются этим чуть ли не ежедневно.
А еще они смотрели на кавалера, а тот выглядел страшно. Глаза красные, голова вся зашита, рука тоже, а все равно секиру держит крепко и привычно. Надменный взгляд человека, чье ремесло – война. И Волков наконец заговорил:
– Сыч, приволоки пекаря сюда.
Сыч тут же пошел за Кирхером, а остальные ждали, чем все закончится.
Когда пекарь был во дворе, кавалер спросил у него, указывая на здоровяка секирой:
– Этот вот кузнец Тиссен?
– Нет, – хмурился Кирхер. – Этот сын его старший, Вилли.
– Паскуда ты, – злобно ухмыльнулся сынок кузнеца и показал Кирхеру кулак, – погоди, получишь свое.
– Кто знает, где кузнец Тиссен? – громко спросил кавалер, оглядев присутствующих.
– Он за железом уехал, – отвечал самый старший из кузнецов, с окладистой бородой дядька. – Поехал к купцам на пристань, будет к вечеру.
– Ганс Спесивый принес ему меч, который у меня украл. Пусть кузнец тот меч вернет мне, я живу в «Георге Четвертом».
– Никакого меча мы не брали, – заявил сынок кузнеца Тиссена.
А Волков глянул на него и продолжал громко:
– А этого недоумка я с собой заберу, чтобы кузнец расторопнее шел ко мне.
– Никуда я не пойду с тобой, – грубо крикнул сын кузнеца.
Он повернулся было, чтобы уйти, но Волков дал шпоры коню, тот в два шага догнал сынка, и кавалер, легко дотянувшись, обухом топора несильно, чтобы не проломить голову, дал молодцу по башке. Здоровяк упал наземь, лицом вниз. Присутствующие кузнецы стали яриться.
– Что творишь, господин?