В просторной комнате с большой кроватью у стола стояла в одной нижней рубахе сама благочестивая Анхен. Стояла она обеими ногами в медном тазу, высоко подобрав полу рубахи, а служанка ее, Ульрика, мыла ей ноги. В подсвечнике горело сразу пять свечей, было светло. Привратник Михель, все еще отворачиваясь, чтобы, не дай бог, не глянуть, закрыл за собой дверь. Бургомистр не мог отрывать от прекрасной женщины взгляда, а она, видя, как он смотрит на нее, еще выше подобрала подол, так, что ему открылось то, что только мужу дозволено. Женщина улыбнулась и сказала:
– Чего смотришь так ошалело?
– Уже забыл, какая ты. Не зовешь меня с осени.
– А ты что, дни считаешь, что ли?
– Считаю.
Она вышла из таза и села в кресло. Служанка взяла полотенце, но бургомистр подошел, забрал у нее полотенце, встал перед красавицей на колени и стал сам вытирать ее ноги. А она, не стесняясь, не прятала от его взгляда себя, напротив, не давала рубахе прикрыть то, что скрыто быть должно. А служанке велела коротко:
– Поди.
Та поклонилась и ушла. Бургомистр как ждал этого, сразу потянулся к роскошному телу губами. Красавица его голову оттолкнула, а ноги сдвинула и подол рубахи опустила. Встала. Надела туфли.
– Отчего ты зла так? – удивился бургомистр, тоже вставая.
– Не зла я, – просто отвечала Анхен. – Просто матушка волнуется, а когда она волнуется, то и мне не до ласк.
Она встала у зеркала, взяла щетку, принялась расчесывать волосы. Он подошел, обнял сзади, стал трогать ее груди, сжал их крепко. Они оказались как камень твердые, тяжелые, горячие – молодые. Она была не против, смотрела на него с ухмылкой через зеркало да волосы свои волшебной красоты чесала.
– Отчего же ты так зла со мной, – сопел от возбуждения бургомистр. – Отчего не зовешь меня?
Он попытался задрать ей подол рубахи, но этого она не позволила сделать. Оттолкнула его и со смехом сказала:
– Пыл-то свой убавь. Не для того тебя звала.
– А для чего же? – не понимал он.
– Говорю же, матушка волнуется, ты мне писал сегодня, что рыцарь приехал в город, от вельможи какого-то. Розыск какой-то чинить.
– Писал, – нехотя говорил фон Гевен.
– Так вот этот рыцарь у меня сегодня был. Матушку разволновал он. – Она вдруг сделалась строга и холодна. – Она сказала, что рыцарь этот зол. Зол и опасен нам.
– Да какая в нем опасность? Мошкара, – отвечал небрежно бургомистр. – Приехал и уедет.
– Молчи, дурень! – вдруг резко и грозно крикнула Анхен. – Слова матушки под сомнение берешь? Или ошибалась она хоть раз?
Фон Гевен помрачнел. Он и вправду не мог вспомнить, когда ужасная старуха хоть раз ошиблась.
– Молчишь? То-то, впредь не смей в словах ее сомневаться. Вызнай, зачем он приехал, дай ему это, и пусть уедет из города, денег дай ему. Золота дай. Только чтобы не было его тут.
Анхен подошла к столу, скинула с себя рубаху, присела на край, ноги развела, стала сама себе груди трогать, словно взвешивала, улыбалась бургомистру и продолжала говорить:
– А еще матушка велела сказать, как проводишь злого человека, так придешь ко мне, будешь брать меня, сколько захочешь. А может, и две ночи будешь ложиться со мной.
– А может, сейчас? Не могу, сгорю я, – клянчил бургомистр.
– Ульрика, – крикнула благочестивая Анхен и, когда служанка отрыла дверь, продолжила: – Пусть господин бургомистр возьмет Бьянку или еще кого из наших дев, а то его еще удар хватит.
Бургомистр не уходил, стоял, смотрел на нее. Анхен была прекрасна. Так и сидела на краю стола с раздвинутыми ногами, трогала свою грудь, только вот глаза холодны. Ульрика стояла рядом с ним и ждала.
Но господин фон Гевен не уходил, еще надеялся на благосклонность. Но напрасно.
– Ступай, – повелительно сказала красавица, – не то велю и вовсе погнать тебя домой, к жене. А может, и вправду к жене тебя отправить?
Бургомистр склонил голову и пошел, как на казнь. Анхен улыбалась ему вслед, хотя на сердце ее было тревожно. Чувствовала она, что добром приезд рыцаря этого может и не кончиться.
Глава 17
С лейтенантом они выпили изрядно. Фон Вайгель ему бы понравился, да больно он много вопросов задавал, да пива пил много, и кавалеру лил тоже изрядно. И Волков пил с ним не то чтобы допьяна, но и немало. Но от вопросов лейтенанта неспокоен сделался, как на допросе сидел. Разошлись поздно и недовольные друг другом. После этого спал он крепко и еще бы спал, но его на заре растолкал Максимилиан:
– Кавалер, кавалер, проснитесь.
– Ну, чего? – хрипло бурчал со сна Волков.
– Кузнец Тиссен пришел.
– Меч принес? – кавалер перевернулся в мягких перинах, лег поудобнее.
– Он с людьми пришел, те с оружием. Схватили Ёгана, бьют его.
Сна как не было. Сел на кровати:
– Воду, одежду и доспех давай. Топор мой где?
– Я уже распорядился, – отвечал Максимилиан.
Тут же в покои, задом открыв дверь, ввалилась Эльза с тазом воды, а за ней шел Сыч, неся доспех из сундуков и секиру. Сам он был уже в кольчуге, оруженосец тоже нацепил бригантину – ту, что обычно носил кавалер. Тут же был и монах. Стоял, заметно волновался. Волков начал умываться:
– Сколько людей пришло с кузнецом?
– Тридцать восемь! – сказал Максимилиан, сам удивляясь такой цифре.
Кавалер хмыкнул:
– Чего же не роту собрали со мной биться! И как они?
– Крепкие. Все при оружии, в кирасах и другой доброй броне. Шестеро с алебардами, а двое… двое с аркебузами.
– Штандарт мой где? – Кавалер уже одевался.
Эльза помогала ему подвязывать шоссы к поясу, хотя надо было штаны надеть.
– Штандарт ваш тут, – продолжал Максимилиан, – но древко в телеге, на дворе.
– Монах, бегом за древком! – командовал Волков. – Сыч, стеганку. Кольчугу надевать не буду, Максимилиан, давай кирасу сразу.
Кираса, наплечники, поножи, перчатки, бувигер, шлем. Все как положено. Сыч приволок его легкий кавалерийский щит, да кто им пользоваться будет, когда на дворе тебя ждут аркебузы. Он не взял его, выбрал секиру. Волков не думал, что кузнец затеет распрю. Но раз тот пришел с вооруженными людьми, значит, и выйти к нему надлежит как положено.
Внизу, в столовой, благородные господа с интересом наблюдали за происходящим, попивая вино за большими столами, а Волкова ждал перепуганный распорядитель гостиницы Вацлав.
– Господин кавалер, – говорил он, кланяясь, – я просил людей из скобяной гильдии сюда не входить с оружием, но со двора я не могу их прогнать.
– Успокойся, любезный, – повелительным тоном отвечал Волков.
Он оглядел всех своих людей, прежде чем открыть дверь на улицу, и выговорил Сычу:
– Отберу у тебя одежду со своим гербом. Грязная вся, ты жрешь из нее, что ли? Погляди на себя и на Максимилиана… Даже Ёган, и тот чище тебя, хоть и деревенщина.
– Я постираю, экселенц, – обещал Сыч.
– Постирает он, позоришь меня, – зло говорил кавалер, толкая дверь на улицу.
Там сразу он увидал Ёгана. Слуга сидел на земле, лицо разбито, а за шиворот его держал крепкий человек.
Волков остановился, за ним стал Максимилиан, в одной руке которого был штандарт, а в другой взведенный арбалет. Рядом находился Сыч с копьем.
Перед кавалером полукольцом стояло почти четыре десятка человек, все в доброй одежде, кирасах и бригантинах, некоторые в шлемах. Все при городских мечах. Были у них и алебарды, и аркебузы, и фитили на запястьях дымились, да все не воины – только бюргеры, франты городские. Спесь глупая в лицах, желание напугать. Его напугать хотят? Нет, они только холопов впечатлить могут. Дурачье.
Навстречу Волкову вышел могучий человек в большой кирасе. Лицо красное, борода почти седа, сам тучен, опирается на сучковатую палку. Вышел и спросил со всей возможной свирепостью:
– Это ты моего сына забрал в заложники?
– Где мой меч? – кавалер будто не слышал его.
– Отвечай, мерзавец, где мой сын? Отвечай! Ты, благородное отродье, испражнение собачье, говори, где мой сын.
– Мне, рыцарю божьему, лаяться с псами всякими не пристало, – Волков говорил громко и высокомерно, – если вы мой меч не принесли – убирайтесь отсюда.
Он обвел взглядом собравшихся мужей и увидел, что слова его производят на них впечатление: не ждали они, что с ними будут говорить так заносчиво, наверное, надеялись, что испугается он.
– Мы тебе не псы, – крикнул один из тех, кого Волков видел вчера в кузне. – Не смей говорить нам так, мы люди честные, наша гильдия на всю реку славна!
– Люди честные краденое не скупают, – громко сказал Волков, видя, как на двор входит сержант Гарденберг и с ним три человека стражи. И он продолжил: – Если нет при вас моего меча, так ступайте прочь, разговаривать с вами мне недосуг.
Тут один из пришедших кинул на землю меч, который, звеня о булыжники, остановился у его ног. Да, это был его меч. Но кавалер не нагнулся за своим оружием, а с улыбкой оглядел еще раз всех пришедших и продолжил:
– Вот воры и сознались. Значит, и я сдержу свое слово. Идите к коменданту – сын кузнеца там под замком, скажите, что я отпускаю его. Ступайте, воры.
– Сам ты вор, сын проклятой шлюхи, – орал кузнец Тиссен, подходя к кавалеру на шаг ближе и угрожающе размахивая палкой.
Волков держал в руке свой боевой топор, что он взял в стычке с ламбрийцами в одной убогой харчевне. Оружие это было великолепное. Сейчас он мог сделать шаг навстречу кузнецу и одной рукой, одним секущим движением вдоль плеча кирасы, разрубить его бычью шею до половины. Но в убийстве простолюдина ни славы, ни прибытка не виделось, да и остальные могли осерчать и кинуться на него, несмотря на стражу. Поэтому он просто сказал:
– Ты оскорбил меня уже дважды, третьего раза не делай. Убирайся, иди за своим сыном.
– Убираться! Мне, в моем городе, какие-то благородные испражнения говорят убираться? – взбесился кузнец. – Хорошо, я уберусь, но прежде вот тебе!
Он размахнулся и сильно ударил Волкова по шлему палкой. Кавалер все видел, видел, как он замахивается, и мог закрыться, отвести палку топором, но он просто стоял, глядя, как тяжелая палка приближается к нему. Он не отвел лица, не закрыл глаз. Стоял и ждал, как палка ударит его по шлему. Она не могла причинить вреда.