– Да никто она мне. Шлюха кабацкая. Ее и зовут все шалавой.
– Воровка она, – добавил Сыч.
– Воровка, воровка, – соглашался трактирщик.
– Разбойница она, вроде как бандой верховодила, – продолжал перечислять Сыч.
– Истинно так. Верховодила.
– И купчишек спаивала зельем, – продолжал Сыч.
– Спаивала, – кивал трактирщик, со всем соглашаясь. – Купцы потом многие на нее жаловались, грозились сыскать ее. Покарать.
– А еще она ведьма, – вдруг сказал Волков.
И кивающий головой трактирщик вдруг замер, рот открыл, но ничего сказал. Смотрел на кавалера и молчал. Только потом рот закрыл.
– Чего ты? – по-дружески мягко спросил у него Сыч, кладя руку на плечо и заглядывая ему в лицо. – Чего примолк, а? Испугался никак? А чего испугался?
– А он знал, что она ведьма, сейчас сидит и думает, кто я? – произнес кавалер.
– Господа добрые… – начал трактирщик.
– Ну, говори дальше, – предложил Волков.
– Знать-то я не знал… вернее, знал вроде, но разве такое скажешь кому? Разве с кем поговоришь про такое… с ней, с Вильмой, шутки плохи… Я не то чтобы знал, но думал про это… А один раз я набрался храбрости и говорю ей, что она уж больно часто стала в трактире купчишек потрошить, говорю, слух о нас дурной пойдет, на постой никто стать не захочет. А она почернела лицом и зафырчала словно кошка. Я чуть не помер, бежать хотел, да не мог, чувства потерял, а как в себя пришел, так рядом Ганс, паскудник этот, стоит и бьет меня, и бьет сапогом. Ребра поломал, лицо в кровь разбил и говорил мне: «Забудь, что видел, иначе горло перережу, и к госпоже Вильме больше не подходи». Вот так вот. Вот что было, а разве скажешь кому про такое?
– Бедняга несчастный, – фальшиво сочувствовал Сыч, – а скажи, бедолага, долю с воровства ты, случаем, не получал от нее?
Трактирщик покосился на него и не ответил. А Сыч продолжал:
– Долю-долюшечку, малую-малую, нет? Молчишь? А я по глазам вижу, что получал.
Езеф Руммер, поджав губы, продолжал молчать.
– Месяц или полтора месяца назад в твоем трактире купец с того берега остановился, Якоб Ферье звали – убили его?
– Нет, господин, – трактирщик даже руками замахал, – при мне никого не убивали. Ни разу такого не было. Пропадали купчишки – это да, но убивать – нет, такого не было. Не было. Иного ретивого, кто не заснул, так порой били. И били крепко, все покои от кровищи отмывали, но до смерти не били никогда.
– А как пропадали купцы? – спросил Волков.
– А так и пропадали. Рассыльного пошлю в покои спросить, не желает ли чего постоялец поутру, а рассыльный воротится и говорит, что нет боле постояльца. Ни вещичек его нет, ни телеги, ни товара. Был, да сплыл. Нет купчишки. Я только и вспомню, что вокруг него Вильма крутилась. Но я в такое не лез, пропал и пропал, самому бы не пропасть с работой такой.
– А Вильма читать умела? – спросил кавалер.
– Вот чего не знаю, того не знаю, я ее с бумагами ни разу не видал.
– А купец Якоб Ферье был у тебя в кабаке. Он это в письме написал, а больше о нем ни слуха ни духа.
– Господа хорошие, я его не помню, а раз написал, что в трактире нашем остановился, а потом исчез, – трактирщик вздохнул, – я бы на Вильму думал.
– А как ее найти, ты не знаешь? – уточнил Сыч.
– Не знаю, клянусь детьми!
– А Ганса как сыскать?
– Дом у него тут.
– Дома мы были, ушел он из него и вещички забрал. Где он может быть еще? Может, бабенка какая у него есть?
– Бабенка? – Трактирщик на мгновение задумался. – Не помню, вроде ему сама Вильма давала, а может, и не давала… Он за нею, как телок за коровой, бегал, вроде как она его бабой была. А вроде и к другим шлюхам он ходил. Не поймешь их, воров. Как собаки живут, кто там кому дает – непонятно. А иногда они бранились, и он к дружку своему от нее на реку сбегал. Неделю там мог сидеть.
– К какому дружку? – насторожился Сыч.
– Иштван Лодочник. Собутыльник его, тоже вроде вор.
– А где он живет, ты не знаешь, конечно?
– Отчего же – знаю, – говорил трактирщик, – десять миль вниз по реке, там изгиб и остров, напротив острова рыбачий хутор, там он и живет. Ганса не зря Спесивым звали, он как с Вильмой пособачится, так материл ее и к Иштвану уезжал от гордости. А как неделька пройдет, у Вильмы дело какое наклюнется, так она за ним человека и посылала. Кого-нибудь из моих трактирных. Он малость остывал и приезжал. До новой распри.
Волков глянул на Сыча, и тот его сразу понял:
– Экселенц, ночь на дворе. Завтра поутру.
– На заре.
– На заре, – кивал Сыч, – я сержанта предупрежу, возьмем с собой. Чтобы не думали о нас как о разбойниках.
Сыч метался по хутору, лицо злое. Два домишки, и оба пустые. Сети в сарае. Лодки разные вокруг, пристань-мостушка. Баркас к ней еще встанет, а баржа уже нет. Хорошее место. Да вот нет тут никого.
– Недавно ушли, – говорил Фриц Ламме, озираясь. – Пепел в очаге еще не осел. Ночевали тут. Навоз у привязи свежий, кто-то конный был. След на дорогу не повел. Вдоль реки уходил, таился. А еще один на лодке, наверное, ушел. На песке от башмаков отпечатки до воды самой и след от лодки.
– Тот, что на коне, может, Ганс был?
– Может быть, он, а может, и не он, – пожимал плечами Сыч. – Разве угадаешь?
– Думаешь, знали о нас? – мрачно спросил Волков.
– Да Бог их знает, может, и предупредил кто, или сложилось так просто.
Кавалер поманил рукой сержанта, который стоял со своими людьми в сторонке. Тот быстро подошел.
– Говорил кому о том, что мы сюда едем?
– Нет, господин кавалер, – отвечал сержант.
– Говори без вранья, не то на дыбе спрошу.
– Да не говорил никому, как вы велели, даже людям своим не сказал. Да и некому мне говорить, никто и не спрашивал меня… Кроме лейтенанта.
Волков смотрел на него в упор и больше не задавал вопросы, сержант сам говорил:
– Путь-то неблизкий – пехом идти, пошел с ночи к лейтенанту, телегу с конем просить, он и спросил зачем. Я сказал, что с вами поеду на реку, Иштвана Лодочника ловить. Он дозволил телегу взять. И все, боле никому ни слова.
Сыч, подошедший к ним, услыхал конец рассказа и еще больше обозлился, но ругаться не стал. Отвел кавалера в сторону и сказал тихо:
– На лейтенанта грешите?
– А на кого же еще думать? – Волков был мрачен, не полюбился ему фон Вайгель.
– Ничего, есть у меня мыслишка одна.
– Ну, говори.
– Выворачивает меня, как подумаю, что сидит вон на том острове, – Сыч кивнул в сторону реки, – человек и смеется над нами, дураками.
– Считаешь, он там?
– А зачем ему далеко бежать, он перед нами чист. Это Гансу от нас прятаться нужно. Ганс и убежит подалее. А этому Иштвану долго скрываться резону нет. Уедем мы – он и вернется.
– Думаешь?
– Думаю. Чего ему там, на острове, ночевать-куковать, ночи-то у реки холодные, а тут домишко, печка, перина какая-никакая.
– Думаешь, стоит подождать его?
– Думаю. До утра не придет – так вернемся в город. Сейчас сделаем вид, что уезжаем, у дороги холм большой, за ним встанем. С холма того и реку должно быть видно, и хуторок его. Посидим на холме – поглядим, постережем до утра, зря в такую даль тащились?
– А на кой он нам сдался, этот Иштван? – сомневался Волков.
– Так никого больше нет, мало ли, разговорится. Может, скажет, куда Ганс поехал или где Вильма может быть. На безрыбье и рак рыба. Возьмем, а там уже и видно будет.
Волков оставил в гостинице Ёгана, болевшего после побоев, Эльза и монах тоже были там. Кавалер не взял теплых вещей, и сидеть до темноты тут, а потом возвращаться ночью в город ему не очень хотелось, но Сыч был прав.
– Ладно, на безрыбье и рак рыба, – согласился он. – Давай ловить этого Иштвана. Может, и получится.
Всего их было шестеро: он, Сыч, Максимилиан, сержант Гарденберг и двое его людей при телеге. Изобразив, что уезжают, они выехали на дорогу и, чуть проехав, свернули направо, к холму, который переходил в отвесный берег реки. Там, в кустах, люди Волкова и расположились. С холма и река, и рыбачий остров были прекрасно видны. Удобное место. Только вот ветрено стало, и ветер был северный, холодный. Но ничего, развели костер на склоне, чтобы с реки видно не было. Волков дал стражникам денег, те пошли к дороге, где телеги и подводы двигались непрестанным потоком и в одну, и в другую сторону, и там у пивовара сторговали пива. Лить было некуда, так по солдатскому обычаю лили его себе в шлемы. А у рыбака купили хороших рыб, совсем свежих, принесли и стали на костре их печь. К полудню сходили еще раз к дороге, купили хлеба. Обед вышел неплох, хоть соли не было и пиво быстро закончилось. А потом ветер поутих и тепло стало. Волкова разморило на солнце, он и задремал. Спал он хорошо, уже сумерки накрыли реку, и снова стало свежо. Кавалер проснулся и увидел, как стражники и Сыч доедали рыбу. Фриц Ламме тут же заверил, что господину хороший кусок оставили, но поесть он не успел, сверху скатился сержант и зачем-то шепотом сказал:
– Кавалер, свет в лачуге.
Они с Сычом и сержантом поднялись на вершину холма и присмотрелись.
– Ну вот, – Сыч был доволен, – говорил же, что вернется он к ночи.
Волков прекрасно видел, как в сгущающихся сумерках там, внизу, у реки, в небольшом окошке маленького домика горел огонек.
– Теперь не упустить его надобно.
– Да уж, второй раз он не вернется так скоро, – соглашался Фриц Ламме. – Значит, не упустим.
Пока съехали с холма да добрались до хутора, ночь настала такая темная, что хоть глаз выколи. Похолодало опять, с реки потянуло сыростью, а Сыч не торопился, все хотел сделать наверняка, чтобы не ошибиться, чтобы Иштван не ушел. Ходил сам вокруг хутора, приглядывался да прислушивался. Расставил стражников, к дороге одного, а к лодкам аж двух. Волкова и Максимилиана оставил верховыми на дворе, если лодочник побежит, а в дом пошел с сержантом. Тут же послышалась возня, ругань и грохот, свет погас в окне. Тогда кавалер и оруженосец спешились и пошли в дом, мало ли, подсобить придется. Но помощь их не понадобилась, только сержант пропыхтел из тем