– Нет, господин, на базаре брал, – отозвался слуга уже из коридора. – Пейте спокойно.
Кавалер не поленился, встал, водой сам сполоснул свой стакан и только после этого налил пива из кувшина. На полу лежал ковер, и так был чист пол, что даже босиком можно было ходить, но Волков так не делал и сапоги снимал. Ходил в дорогих легких туфлях, купленных в Ланне. Он остановился у зеркала. Удивился. Дорогой колет распахнут, под ним батист с орнаментом. Яркие шоссы. Богатая обстановка позади него. Нет, он все еще не привык к своему новому виду. К роскоши покоев. Из зеркала на него смотрел уже совсем не солдат, не гвардеец и даже не рядовой рыцарь, а сеньор, господин, нобиль. Постучались в дверь, то Сыч привел девицу.
Эльза Фукс с тревогой поглядывала на кавалера, ждала неприятностей.
Не отходя от зеркала, Волков спросил:
– Эльза, ты говорила, что Вильма посылала весточки Гансу Спесивому, она умела писать?
– Умела, господин, только плохо, – торопилась отвечать девица. – И читала не так, как наш поп. Читала долго, по буквам. И Ганс умел, но тоже плохо. Как и Вильма, по буквам.
– А тебя учила читать или писать?
– Нет, господин. Учила травы различать и зелья варить.
– И что за зелья? – интересовался Сыч.
– Сначала рвотное, для очистки нутра от хворей, а потом и сонное, для сна, но я плохо училась, в травах путалась, Вильма меня дурой звала.
– Больше не будет она тебя обзывать, – заверил Сыч.
– Не будет? – переспросила девушка, уставившись на Сыча и ожидая пояснений.
– Повесили ее.
– Кто, стражники?
– Нет, не стражники.
– А кто же тогда? – не понимала Эльза.
– Сама подумай, – говорил Сыч загадочно.
– Ганс Спесивый? – гадала девушка. – Хотя нет, он Вильму слушался.
– Ганс сбежал из города. Кто еще мог ее повесить?
– Не знаю, – задумалась она, – может, госпожа Рутт?
Волков и Сыч переглянулись.
– А что, Рябая Рутт могла повесить Вильму?
– Не знаю. – Эльза Фукс задумалась, вспоминая. – Когда они с Гансом один раз деньги считали у нас дома, Ганс хотел больше денег взять, а Вильма ему и говорит: «Доиграешься, дурак, Рябая узнает, что долю ее зажали, так живьем в землю закопает». Говорила, хочет за пять с половиной талеров с Кривым потолковать.
– С каким Кривым, кто такой? – спросил Волков.
– С госпожой Рутт всегда был человек: большой, шляпу носит и тряпку на правый глаз мотает. И при нем и днем, и ночью нож.
– Значит, Вильма под Рябой Рутт ходила? – уточнил Волков.
– Не знаю, господин. Но деньгу ей всегда относила.
Спрашивать больше было нечего, все становилось на свои места. Все дорожки вели к Рябой Рутт, и кавалер, и Сыч это отчетливо понимали. Волков стоял, поигрывая стаканом, в котором еще плескалась капля темного пива, но потом нашел, что еще спросить:
– Думаю отправить тебя в приют, согласна?
– Экселенц, – не дал заговорить девушке Сыч, – рано ее отводить в приют. Может, еще она что-то вспомнит.
– Ты помолчи, – сказал Волков, – знаю, почему ты не хочешь ее отводить в приют, тебе хорошо, когда молодая безотказная бабенка под боком.
– А что? – ничуть не смутился Фриц Ламме. – Ежели у бабы мохнатка есть, то ее и иметь нужно, так Господь сказал, и делать это как можно чаще. Ежели молодых баб не иметь, у них хвори случаются.
– А ты случаем не бабий доктор? – поинтересовался кавалер.
– Нет, у меня другое ремесло, – важно сказал Сыч.
– Так, может, помолчишь тогда, дашь девице сказать?
Фриц Ламме сложил руки на груди, всем своим видом показывая: пусть скажет, если вам так угодно.
– Ну, говори, пойдешь в приют или у меня пока останешься? – снова обратился Волков к Эльзе.
Девушка стала мяться и краснеть, косилась на Сыча и молчала.
– Не бойся, говори. Тебе ничего не угрожает. Все будет так, как сама захочешь.
– Я и не знаю, – мямлила Эльза Фукс, – я до сих пор сама и не решала ничего.
– Если замордовал тебя Фриц, так и скажи. Чего боишься?
– Господин Фридрих… Он просто меня там, в людской, при других слугах берет, а они смотрят. А как вас нет, так и сами домогаются. А так я с вами хочу остаться… Да, лучше с вами, господин.
– А ну-ка, кто там к тебе домогался, – сразу стал яриться Сыч, хватая девушку под руку, – а ну пошли, покажешь.
– Стой ты, дурень, – остановил его Волков, – потом выяснишь. Ты мне, Эльза, ответь, почему ты в приют идти не хочешь. Вон тому чумазому давать согласна, а в приют – ни в какую.
Девушка стала вдруг строгой, серьезной, словно повзрослела сразу, и, глядя на кавалера, произнесла твердо:
– Лучше с господином Фридрихом, – она кивнула на Сыча, – чем туда. Душно там, от старухи словно чад идет, стоишь рядом – вздохнуть не можешь. Одни бабы злобные дерут друг друга, другие такие несчастные, что в петлю лезут. А Ульрика настолько страшная, что сердце рядом с ней стынет.
– Ульрика? Кто она такая? – спросил Волков.
– Помощница Анхен.
– И чем она страшна? – продолжал спрашивать кавалер.
– Темная душа, – серьезно говорила девушка, вспоминая что-то, – один раз меня в столовой заставили столы скоблить с одной бабой, а у бабы той дети с мужем сгорели, и она рыдала день-деньской, поскоблит стол малость, а потом сядет на лавку и рыдает. Ульрика раз ей сказала работать, она вроде и начала, и тут же опять села рыдать, она ей второй раз сказала, баба та опять принялась работать, но не прекращала рыдать, так Ульрика подошла к ней, погладила по голове и сказала тихо: «Боль твоя не утихнет, и нам от тебя проку нет, ты ступай к реке, там покой найдешь». А я глядела на Ульрику, а у нее глаза темные, как колодцы ночью, а баба та встала и пошла.
– И что, утопилась баба та? – Сыч внимательно слушал рассказ.
– Не знаю, – отвечала Эльза Фукс, – я ее больше не видела.
– Ладно, побудешь пока со мной, – задумчиво произнес Волков, все еще играя последней каплей пива в стакане, и тут же продолжил уже другим тоном, тоном господина: – Платье постирай, не терплю замарашек. Сыч, обрюхатишь девку – женишься. И собирайся, поедем в тюрьму, поговорим с нашими сидельцами насчет Рябой Рутт.
– Не волнуйтесь, экселенц, – задорно лыбился Фриц Ламме, выпроваживая девушку из покоев, – с девкой все будет хорошо, я жениться еще не надумал. А в тюрьму сейчас поедем. Только выясню, кто к нашей Эльзе клеился, мозги ему вправлю и поедем.
– Смотри, без кровищи там, – кричал ему вслед кавалер.
– Обязательно без кровищи, – обещал Сыч уже из коридора.
Есть Волкову хотелось, и поэтому решили они перед тем, как в подвал холодный идти да сидельцев там допрашивать, зайти в какую-нибудь харчевню поесть. Особенно был не против повар Ёган, видно, ему самому не очень нравилась собственная стряпня. В харчевне заказал себе одному миску бобов с мясом, да такую, что хватило бы двоим. А у Волкова там, может, от пива начала болеть голова. Он вообще-то на здоровье не жаловался, если речь не шла о ранах, что получены от оружия. А тут голова. Видно, крепко ему досталось тогда, в «Безногом псе». Глаза у него уже почти прошли, а вот полученные по шлему удары давали о себе знать.
– Монах, – окликнул кавалер брата Ипполита, – зелье от болей в голове при себе?
– Со мной, господин, – отвечал монах, – опять боль донимает?
– Давай накапай капель.
Монах ушел, сыскал ему воды, принес стакан, стал отсчитывать капли и говорил:
– Вам бы полежать, иначе толку не будет, в покои бы вернуться.
Кавалер выпил зелье. Он и сам знал, что от капель монаха боль-то проходит, но вот голова становится дурная, тяжелая. Слушаешь, и тут же переспрашивать приходится, словно не слыхал. А услышал, так и позабыл сразу, хоть снова спрашивай. Да и что спрашивать, уже не помнишь. Он вздохнул и сказал Сычу:
– Не поедем сегодня в тюрьму, монах велит прилечь, так и сделаю.
Когда вернулись в трактир «Георг Четвертый», там их встретил управляющий Вацлав. Был он огорчен, кланялся и спрашивал:
– Господин кавалер, отчего же вы от нашей кухни отказались, неужто не по нраву вам она пришлась?
– Лучше я не ел, – отвечал кавалер, – даже у герцога де Приньи не так хороши повара, как у вас.
– Так отчего же вы нас презрели? – удивлялся Вацлав. – Отчего человек ваш на нашей кухне добрую еду в мерзкие кушанья превращает?
Кавалер не нашелся что ответить – не мог же он сказать, что боится отравления. А вот Сыч, как всегда, был на высоте:
– Так мы из него решили повара сделать, пусть пока руку набивает, на ваших мастеров глядючи. Ничего, научится. Он у нас хваткий парень, хоть на вид и дурак.
– Сам ты дурак, – огрызнулся Ёган.
На это управляющий ничего сказать не смог, только удивился от души. И поклонился, показывая, что разговор закончен.
Голова от капель монаха к вечеру болеть перестала. Волков, Сыч, брат Ипполит, Максимилиан, Ёган и даже Эльза – все сидели за столом в покоях кавалера и пили пиво, что принес Ёган из другого трактира. За окном стало смеркаться, и кавалер велел зажечь все шесть свечей в обоих канделябрах. Монах читал свою книгу о тварях и ведьмах и сразу переводил с языка пращуров. И чем дальше, тем чаще кавалер смотрел на Эльзу. Она как будто в слух превратилась, ловила каждое слово монаха, а глаза ее были широко раскрыты, вот только смотрели они куда-то в пустоту, вернее – в стену.
– «А на шабаше ночью, раз в год, они собираются и разоблачаются догола, и так избирают старшую, что ими будет год править как королева, – читал брат Ипполит. – После чего славят Сатану и поют ему сатанинскую осанну, величают его своим единственным мужем, а всех других мужей лают козлищами и скотами и поносят их. Пьют вина и запретные зелья, что сами варят, и грибы едят такие, что только они их ведают. А когда пьяны от зелий и грибов становятся, то зовут к себе козлов, и ослов, и псов, и ложатся с ними и противоестественный блуд творят. И кричат, что скоты им милее, чем мужи человеческие. Другие промеж ног берут себе метлы, палки и чреслами по ним елозят, и оттого в раж входят и в буйство. И потом д