– О господи, как тут хорошо! – защебетала Бьянка, как только Максимилиан распахнул дверь. – А эти стаканы, о мой бог, какие стаканы.
– Хорошие стаканы. – Ульрика взяла один из них, повертела в руках – видно, они ей и впрямь нравились.
– И ковер, – восхищалась Бьянка. – Ульрика, смотри, какой у них тут ковер.
Максимилиан все еще вспоминал запах Бьянки, а тут и горд стал за те покои, в которых живет его господин, словно это были его собственные покои.
– А спальня там? – интересовалась Ульрика. – Можно нам и постель поглядеть?
Жестом гостеприимного господина юноша пригласил дам в спальню, и первая побежала туда Бьянка:
– Ульрика, погляди, какая тут постель!
К ужасу Максимилиана, она запрыгнула на кровать, легла на край так, что ноги свисали. Оперлась на локти, чепец с головы почти упал, великолепные волосы струились по плечам, и глаза ее были так ярки от веселья, что хотелось на них глядеть и глядеть. А еще юношу радовало, что не полезла она на кровать кавалера с ногами. Ну как такую не любить.
Ульрика вошла в покои, улыбаясь, оглядывалась:
– И впрямь тут государю жить. Не врали люди. Не видела я места лучше.
Она подошла к кровати – та была настолько высока, что Бьянка ногами до пола не доставала; присела рядом с подругой, поглядела на кареглазую красотку и с улыбкой произнесла:
– Молодой господин все показал нам, как мы и желали, видно, придется тебе, подруга, с ним расчет вести.
Максимилиан и не понял сразу, какой такой расчет, а вот Бьянка улыбалась так, что на щеках ямочки вылезли, раскраснелась, дышала заметно, смотрела на него ласково и говорила:
– Так я и не против с господином Максимилианом рассчитаться. Пусть цену назначит, расплачусь сполна.
Она рот свой раскрыла, зубы белые, по губам язык скользит – взгляд от нее не оторвать. Вот юноша и смотрел на нее как завороженный, не двигался и не говорил ничего. А что он сказать ей мог, кроме как лепетать про красоту ее ангельскую.
Видя его нерешительность, Ульрика нагнулась, захватила подол подруги и одним махом задрала все юбки Бьянки так, что и чулки стало видно все… И не только чулки, но и все… И, господь милосердный, и живот весь.
А Бьянка как лежала на локтях, так и лежала, юбки оправить и не пыталась даже, и ничего, что юноша смотрит, пусть любуется, рот разинув. Только еще пуще раскраснелась лицом, еще глубже дышать стала, не застеснялась даже и улыбалась, словно нравится ей взгляд Максимилиана, да еще и ноги развела, словно приглашала: смотри, мол, какова я. Ульрика же в волосы ее, что дозволено видеть только мужу, запустила свои пальцы тонкие, взъерошила их, не смущаясь, как свои, потом поглаживала черные завитки и говорила тихо и томно, глядя при этом на юношу:
– Ну так что, молодой господин, возьмете от Бьянки вот эту плату?
Кто бы отказался в его возрасте. Максимилиан и рад сказать, что возьмет, да слова пропали у него. Молчал он, остолбенел от вида прекрасной женщины, едва дышал. Руками вспотевшими колет поправил.
– Или не нравится вам Бьянка, – с притворным удивлением говорила Ульрика, все трогая и трогая эти черные соблазнительные волоски на теле смуглой красавицы.
И опять Максимилиан не мог ответить, а ведь хотел.
Тут Ульрика как самая старшая из всех, кто был в спальных покоях, взялась руководить подругой:
– Ну что ты лежишь, развалила лытки, корова, видишь, господин Максимилиан в замешательстве, так помоги ему.
– А что нужно-то? – спросила та. Она и сама удивлялась, отчего молодой господин не идет к ней, не стремится брать ее.
– Так встань да расплатись с господином ртом, а то он от волнения сам ничего не сделает. Видишь, как заробел от красоты твоей.
Ульрика засмеялась, а Бьянка, к огорчению Максимилиана, спрыгнула с кровати, одернув юбки, и тут же к радости его, пришла и встала перед ним на колени, снизу на него глазами своими удивительными смотрела, улыбалась, а руки ее ловко и со знанием дела стали развязывать тесемки панталонов его.
Максимилиан замер, смотрел на нее с изумлением и не говорил ничего, не дышал даже. Словно вспугнуть боялся редкого, красивого зверька, что увидал случайно. А она все делала сама ему, делала и с желанием, и с умением. Мастерица была Бьянка в таких делах несмотря на то, что молода.
А Ульрика, увидев, что у них все ладится, отвернулась и стала разглядывать все вокруг, и взгляд ее остановился на кровати. Вернее, на высокой и резной спинке ее. Это было то, что ей нужно. Она кинула взгляд на Максимилиана – не смотрит ли. Нет, он безотрывно глядел только на красавицу Бьянку сверху вниз.
И тогда Ульрика достала из шва рукава на платье черную швейную иглу и, подойдя к изголовью и просунув руку между стеной и спинкой кровати, воткнула с усилием иголку в дерево спинки. Все, дело было сделано. Тут же отошла и стала смотреть в окно и ждать Бьянку. А умелицу ждать пришлось совсем недолго, она быстро справилась с мальчишкой, девица вдруг замычала, потом смачно плюнула прямо на пол, достала платок из лифа платья и, смеясь, стала вытираться.
– Что ж ты смеешься, дуреха? – с легкой укоризной спрашивала ее Ульрика.
– Так молодой господин чуть не потопил меня, – продолжала смеяться смуглянка. Своим платком она вытерла все Максимилиану и сама стала завязывать на его панталонах тесемки. И говорила при этом, все еще смеясь: – Видно, что господин Максимилиан Великий пост держал, силу копил, вот оно мне все и досталось, накопленное.
– Так зато и не уморилась ты, все быстро прошло, – говорила Ульрика, едва пряча насмешку.
Молодые женщины стали звонко смеяться, а юноша только теперь приходил в себя, он тоже улыбался. Но улыбка его была дурная, словно обалдел он.
Когда с гардеробом его Бьянка управилась, то встала с колен и, обхватив шею юноши руками, поцеловала его в щеку.
Он пытался ее обнять и задержать, но Ульрика потянула подругу за руку на выход и говорила ему:
– Пара нам, молодой господин, пойдем уже, спасибо, что показали нам покои.
– И вам спасибо, – отвечал Максимилиан грустно, он очень хотел поговорить с Бьянкой и было пошел за ними, но Ульрика его остановила:
– Не провожайте нас, сами дорогу сыщем, доброго дня вам.
– До свидания, – только и вздохнул юноша. Дозволь они ему, так и побежал бы за ними.
Но сказали ему женщины не ходить, он и не пошел. Сел на стул, стал растирать лицо руками, словно спросонья, постепенно приходя в себя, и начал думать, как бы сыскать прекрасную Бьянку, чтобы без Ульрики была, и, может, хоть поговорить с ней или подарок ей купить. Любит ли она пряники, или платок какой, или еще что… Но мыслей, где ее найти, у юноши не было. Вот Сыч или Волков помогли бы, будь надобность, но им о ней он говорить не хотел. Максимилиан встал и пошел в конюшню, а оттуда поехал в трактир, где завтракал кавалер.
… Безделье. Солдаты, даже бывшие, не понимают, как может надоесть безделье. Праздный день – это день, когда можно ничего не делать. Не маршировать с двумя пудами веса на плечах потому, что телег мало, не ставить или собирать палатки, не искать хворост и не рубить дрова, не готовить еду, не править доспех к бою, не окапывать лагерь, не выходить в дозор или на заставу. Не ждать на стене штурма, не готовиться под стеной к нему. Праздный день – это день сплошного удовольствия. День, когда нет войны. И еще это день, когда тебя, скорее всего, не убьют.
Безделье уж точно не тяготило Волкова. Тем более что и рука зажила, и шрам на голове затянулся, и глаза стали как раньше. Он мог сколь угодно долго сидеть в чистом, что не по карману многим, кабачке, с хорошей едой и хорошим пивом. Тут были расторопны слуги и услужлив хозяин. Перед ним стояла огромная тяжелая кружка из плохой глины, к тому же кривая, а вот пиво в ней пенилось свежее, бодрое.
Кавалер ждал курицу, жаренную с вином и чесноком. Остальные его люди собирались подкрепиться бобами с мясной подливой, тоже пили пиво, переговаривались, Сыч с Ёганом опять бранились без злобы, а монах думал, как выклянчить у господина полтора талера на новую книгу. Он нашел очень хорошую, с чудесными гравюрами и интересную, а то его старую книгу все выучили наизусть.
А вот про Эльзу Фукс никто не вспоминал. Была да сплыла, сбежала девка. Ну и Бог ей судья.
Волков смотрел по сторонам на людей, что тоже трапезничали, на ловких разносчиков, на девок, что искали себе работу не борзо, не нахально, а с шутками да с подходцами. Одна ему даже приглянулась, хоть и выдался вчера дурной вечер да с дурной бабой, но желание-то у него не пропало. Бабенка была не стара и не костлява, румяна и крепка телом. Она то и дело призывно поглядывала на кавалера, видя его интерес. Он и поманил ее к себе пальцем, а та с радостью чуть не бежала, быстро подошла к столу, присела низко.
– Как звать тебя? – спросил Волков.
– Катарина, господин.
– И сколько ж ты денег берешь, Катарина?
– С вас двадцать крейцеров возьму, вы авось не батрак и не подмастерье, – чуть замялась девка, думая, как бы не прогадать с богатым господином.
– Двадцать крейцеров? – кавалер переспросил так удивленно, словно для него были это большие деньги.
– А что ж, много? – еще больше волновалась она. – Так всю ночь служить вам буду, я не устану.
Он поймал ее за юбку, потянул к себе, приобнял, потом помял ей зад, словно круп лошади смотрел. Зад оказался тверд, и кавалер улыбнулся.
– У меня и грудь хороша, – сообщила Катарина, – не висит еще. Берите, господин, уж не пожалеете, каждый пфенниг отработаю.
Он похлопал ее по заду и сказал:
– Ладно, дам тебе двадцать крейцеров. Как стемнеет, приходи в трактир «Георг Четвертый», спросишь кавалера Фолькофа.
– Приду, а вы уж меня не забудьте. – Она не ушла и продолжила: – Может, задаток мне дадите?
– Пива себе закажи или еды, я заплачу, ступай, – закончил разговор кавалер.
Она ушла, а Волков остался с кружкой пива ждать курицу, и безделье ему никак не надоедало. Совсем. Так бы и сидел всю свою жизнь, ждал бы курицу и пил пиво, встречая вечер, чтобы потом повалиться в мягкие перины с крепкозадой Катариной.