– Спишь, дура?!
– Душа моя, что с тобой? – Вскочила ее подруга, стала вещи хватать и одеваться. – Что стряслось?
– Девка дохлая лежит в камнях, даже в реку ее не кинули, – Анхен схватила Ульрику за космы и давай трепать, – чего добиваешься, пока люди ее сыщут, ждешь?
– Госпожа моя, душа моя, – Ульрика даже не пыталась сопротивляться, – велела я ее в реку бросить Михелю, он вроде пошел. Прости, что не проверила за ним.
Анхен бросилась из спальни, бегом летела, рывком открыла дверь в коморку привратнику, заорала:
– Велено тебе было девку в реку бросить, выполнил?
Привратник проснулся, вскочил, сна ни в одном глазу, как был в исподнем, полез под полати обувку и одежку брать, а Анхен орет:
– Отвечай, велено было или нет?
– Велено, госпожа, велено, – выдавливал из себя Михель. Он пытался штаны надеть и корчился от боли. – Не смог я, госпожа, спину прихватило так, что разогнуться не могу какой день.
Едва договорил он, как когти Анхен впились ему в лицо и поползли медленно вниз, да так, что кожа мужика под ними сворачивалась, кровь струями полилась по рукам госпожи в рукава, а она все не останавливалась. Привратник только глаза таращил и молчал, давился от боли и боялся звук издать – терпел, зная, что, заговори он, так еще хуже будет.
– Иди и кинь эту тухлую девку в реку, – сквозь зубы шипела благочестивая Анхен, – иначе сам там окажешься.
Тут Ульрика прибежала, стала руки госпожи разжимать и говорила успокаивающе:
– Сердце мое, сердце мое, брось, брось его, сдохнет же, где другого искать будем.
Анхен выпустила из когтей лицо Михеля Кноффа, и тот как был в исподнем одном, босой и с разорванной мордой, кинулся к реке, по дороге заливая все кровью, и про спину свою позабыл. Бежал он в ужасе, чтобы выполнить то, что пожелала добрая госпожа, правая рука матери Кримхильды благочестивая Анхен.
Глава 27
Каждый день Вацлав приходил просить денег, и два дня ему давали по три талера. Отказать не смели, уж больно грозен он стал с тех пор, как кавалер занедужил. Надо было съезжать, пока этот мошенник совсем не опустошил кошель господина, да монах боялся шевелить кавалера, так тот был плох. Брат Ипполит сидел у постели больного неотлучно, время от времени трогал жилу на руке, но она не билась, и тогда подносил ко рту Волкова зеркало, которое едва запотевало, самую малость. Дыхание не прервалось еще. Жив был кавалер.
Хотя у Ипполита уже не осталось надежд и думал он, что вернется в Деррингхофф, в монастырь, но пока дыхание господина оставляло на зеркальце след, он сидел и молился без конца.
А когда останавливался, то начинал думать, что ему придется о болезни кавалера и о том, что не вылечил его, сказать монастырскому лекарю, наставнику своему. Думал, что тот вслух не упрекнет его, только глядеть будет с укоризной. Как вспоминал об этом он, так снова начинал читать молитвы, уже, наверное, в двухсотый раз за день. А молитва вещь удивительная: когда говоришь ее без конца, то и боль уходит, что телесная, что душевная, и состояние такое настает, что выше всего человеческого становишься, словно взлетаешь надо всем, только как бы во сне.
Так и читал он свои молитвы и говорил про себя, и даже еще не коснулся еды, что принес ему Ёган, настолько увлечен был ими, как вдруг свет чуть померк, но не сильно, словно кто-то у окна стал. Он перестал молиться, прислушался. Да, кто-то шелестел легким чем-то. Шелком.
Монах поднял глаза и обомлел. В трех шагах от него стояла богатая госпожа. Плащ синий, мехом отороченный, на голове замысловатая шапочка. Лицо чистое, ни веснушки, ни прыща. А глаза знакомые. Он едва смог ее узнать.
– Агнес! – воскликнул молодой монах и кинулся к девочке. Схватил ее крепко, обнял так, что у нее шапочка едва не упала.
Агнес поджала губы, стойко терпя объятия Ипполита. Будь кто другой, так шикнула бы, осадила высокомерно. Может, даже и господину сказала бы за такую фамильярность слово, а вот монаха терпела. Он добр был с ней всегда и учил ее грамоте, цифре и языку пращуров. Она того не забывала.
Он наконец выпустил девушку из объятий и хотел было говорить с ней, да тут дверь открылась и в комнату, оглядываясь по-хозяйски, вошел Вацлав. Монах сразу скис. А распорядитель увидал Агнес, смерил ее взглядом с ног до головы и спросил с вызовом:
– Кто такая?
Та лишь глянула на него через плечо и бросила коротко:
– Вон пошел.
Ни злобы в ее словах не было, ни каких других чувств. Тут же она взгляд от него отвернула, словно больше и нет его в покоях. А Вацлав, спесивый все последние дни, пунцовым стал, а потом будто поломался пополам, согнулся в поклоне таком низком, что и невозможно кланяться так, и задом, не разгибая спины, пошел к двери. Дошел, не поднимая лица от пола, и дверь прикрыл так тихо, как возможно, чтобы не подумали, что хлопнул ею.
Монах стоял изумленный, а Агнес уже и не помнила про распорядителя, встала к монаху спиной и плащ расстегнула, он едва смог поймать его. Поправила шапочку свою у зеркала и подошла к постели. Глянула на кавалера, а потом на Ипполита с укоризной:
– Господина угробить решили?
Монах молчал.
– Отчего же не лечил? – она смотрела строго.
– Не знаю, что за хворь, – пролепетал он.
А она стала гладить кавалера по заросшей щетиной щеке так, словно жена она ему, и говорить при этом:
– Не волнуйтесь, господин мой, с вами я уже, тут. Если не яд это и не хворь неведомая, то найду я причину немощи вашей.
И отлегло от сердца у Ипполита. Снова он хотел кинуться к девушке, обнять, но та жестом остановила его:
– Хватит уже, монах. Иди, мне надобно одной с господином побыть.
Стала она его выпроваживать и дверь за ним закрыла на засов.
В комнате его встретили все: и Ёган, и Сыч, и Максимилиан.
– Дурень наш говорит, что Агнес приехала? Говорит, видел ее только что внизу, – с надеждой спросил Сыч, кивая на Ёгана.
– Приехала, – радостно сообщил монах. – Велела мне из покоев идти.
– А я сразу предлагал за Агнес послать! – чуть не крикнул Ёган.
– Чего? Чего ты говорил, кому ты говорил, когда? – бубнил Сыч.
– Ну, думал так, – отвечал Ёган, – сразу подумал о ней.
– Подумал он… Да ничего ты не думал, слезы коровьи тут ронял ходил.
– Помолчи ты, Сыч, – прервал его Максимилиан и добавил, обращаясь к монаху: – Что она сказала?
– Сказала уйти, сейчас будет думать, что с господином приключилось.
– Слава тебе, Господи, – Ёган перекрестился.
– Да тут как раз не Богу слава, – заметил Сыч.
– Уж и правда, помолчал бы ты, Сыч, – теперь монах его одернул.
– Да дурень он, болтает, не затыкается, – добавил Ёган радостно. – А еще всех других дураками называет.
– Да чего вы, я ж меж своих, – оправдывался Фриц Ламме. И тут же: – Интересно, а что она там делать будет?
– Все, идите отсюда вниз, и я с вами, – взял на себя смелость брат Ипполит. – Не станем ей мешать.
Агнес почему-то была очень рада и взволнованна. Села на постель рядом с кавалером, туфли скинула с ног, продолжала его гладить по щеке и приговаривала негромко:
– Вот, и не больно-то вы грозны теперь. Мечик ваш вас не охранил, не защитил. И броня ваша не защитила. Лежите тихо-тихо, дышите едва, помираете. И кто вас спасет? Монах, может, ваш? Нет, плачет он, да и все. Так кто? Ёган-деревенщина? Нет! Сыч? Нет, дураки они. Я могу, и без меня вам никуда. – Она вдруг лизнула его щеку, долго языком по ней вела и снова засмеялась: – Кислый весь, немытый. Давно, видно, лежите так.
И вновь лизнула его по щеке, а потом лоб, и стала лизать, как кошка котенка. Останавливалась на мгновение, забралась на постель, юбки подобрала и села на кавалера сверху, на грудь, нависла над ним и опять смеялась. Волосы ее по его лицу рассыпались, она их убрала, затем снова лизала все лицо, смеялась и приговаривала:
– Ну, так кто главный теперь, а? Кто кому господин? Я, я госпожа ваша, – она брала его пальцами за щеки, – а вы мой мед сладкий.
И теперь лизала ему глаза.
А потом вдруг остановилась, спрыгнула с постели и стала быстро снимать с себя одежду, лицо покраснело, сама стала дышать часто, словно торопилась. Разделась донага, волосы совсем освободила и полезла под перину к кавалеру. Легла рядом как жена, положила голову ему на плечо, стала рукой грудь его гладить и все ниже опускаться. И добралась наконец до того, к чему тянулась, и шептала ему в щеку:
– А что же, дуре беззубой можно, а мне нет? Чем она лучше, что зад у нее толще? А я умна зато. Она вам неверна, шлюха она, а я честная.
Крепкая девичья рука взяла его за чресла, подержала, не выпускала, а чресла были безжизненны. Но это девушку не смутило и не расстроило. Откинула она перину, стала рассматривать то, что в руке держала, и что был кавалер при смерти, ее не пугало. Она довольно жалась к нему всем телом, словно размазать себя по нему хотела, а потом вдруг вскочила и села ему на грудь, сдавила, словно жеребца, что без седла был, ногами, и стала ерзать по нему естеством своим женским и руками себе помогать. Зубы стиснула, дышать стала часто и ерзала, ерзала все быстрее, вперед и назад, и из стороны в сторону, словно усесться поудобней хотела, да места не могла правильного сыскать. Волосы с лица откидывала, грудь девичью свою сжимала до боли и так разбередила себя – аж задыхалась, а потом замерла, дышать позабыла, и судороги по телу покатились от живота по спине и груди. Одна за другой, одна за другой. И заскулила Агнес негромко, со всхлипом. Потом обмякла – устала. Сидела чуть покачиваясь, вся потная.
А он так и лежал без памяти, рот приоткрыт, серый, в щетине. Агнес вдруг, сама не зная зачем, волосы свои опять откинула, склонилась над лицом его и долго, длинно пустила слюну свою, плюнула, и прямо ему в приоткрытый рот. И стало ей так весело, что зашлась она тихим смехом, аж упала с него на перину и говорила, гладя его щетину:
– Ну и кто теперь кому господин? Кто? Кто госпожа сердца вашего, я или эта лошадь Брунхильда?