И снова смеялась так, как не смеялась она с детства, а может, и никогда вовсе.
Затем встала с кровати, подошла к зеркалу, стала себя голую разглядывать:
– Ну хоть так, не зря пять дней ехала. – И улыбалась себе, плела косу. – Ладно, господин мой, буду вас выручать опять, кто ж другой спасет вас. Уж не дура ваша Брунхильда.
Она стала ходить по комнате из угла в угол, словно знала или чувствовала что-то. Остановится – стоит, слушает. Принюхивалась, словно собака, голову вверх поднимая, на колени упала, нюхала ковер и вовсе на собаку стала похожа. Проползла вдоль стены, не поднимаясь с колен, задержалась в углу. Вынюхивала все что-то и наготой своей наслаждалась.
Нет, ничего не могла она найти, поднялась на ноги и еще раз оглядела комнату. Увидала сундук господина и обрадовалась. Там было то, что способно ей помочь. Сундук на хитрые замки заперт, но девушка знала, где ключи – в кошеле, вместе с его мечом на поясе, висевшем на изголовье кровати. Золото, золото, серебро, перстень! Каков красавец, ах, что за камень. Бывают же такие. Подошла к зеркалу снова полюбоваться, как такой перстень будет на руке смотреться. Нет, не по ней, даже на большой палец велик. Как жалко. Отнесла перстень на место. Взяв ключи, она отперла сундук и откинула крышку. Да, то, что нужно, на месте. Агнес протянула руку и с наслаждением погладила синий бархат.
Ее шар, ее стекло, он здесь. И злой господин теперь не сможет запретить ей глядеть в него.
Схватив синий мешок, она запрыгнула на кровать, вытряхнула шар, стала гладить его, как любимого зверька, и тут же с головой полетела в него, улыбаясь и подрагивая всем своим стройным телом. О Провидение, сколько тут всего интересного, весь мир был в нем, но сейчас ее интересовало только одно, вернее – только одна. Та, которая послала ее господину страшное послание.
Агнес быстро вертела шар в руках, ища то, что нужно, иногда встряхивала его, но все это длилось недолго. Вскоре оторвала взгляд от стекла, нежно положила шар на перину и слезла с кровати. Подошла к изголовью, просунула руку между стеной и кроватью и заулыбалась. Вытащила оттуда старую, черную иглу, засмеялась:
– Попалась.
Аккуратно положила ее на комод, стала быстро одеваться, затем спрятала шар в мешок, а мешок в сундук. Заперла его, положила ключи в кошель Волкова. Все. Оглядела покои, подошла к господину:
– А такой вы мне больше по сердцу.
Снова засмеялась, еще раз лизнула его в щеку и вышла.
Шла она скорым шагом через залу обеденную, где и богатые гости сидели, и люди Волкова. Все ее взглядами провожали. Прошла на кухню – туда, куда господа и носа не кажут, нашла самый большой очаг с самым ярым пламенем и, встав с огнем рядом, сломала иглу. Та разделилась легко, прогнившая была, неровная. Обломки Агнес кинула в огонь и с рук что-то невидимое стряхнула в огнь, сказала тихо:
– Все, что желала, пусть тебе воротится.
Улыбалась довольная и пошла с кухни прочь. Никто из поваров или поварят даже не глянул в ее сторону, словно не было ее на кухне. Пришла в залу, села за стол к людям Волкова, кивком головы поздоровалась и сказала:
– Господин проснется скоро, велите похлебку ему делать пожирнее, а ты, Ёган, воду готовь, грязен он так, словно слуги у него нет.
Монах поднялся радостный, снова думал обнять девушку, но та отстранилась и даже руку выставила от такого. Еще когда нет никого – ладно, а тут при людях не вздумай даже. Девок деревенских обнимай, они против не будут.
Но Ипполита это не огорчило. Все вскакивали и шли за ним в покои господина, но сначала ей кланялись. А она гордая, даже кивком головы не отвечала. Не ровня она им, чтобы Сычу да Ёгану кланяться.
А как убежали все наверх, девушка осталась одна, заметила настороженно смотрящего на нее распорядителя и поманила его пальцем. И спесивый распорядитель побежал к ней, на ходу поклоны кладя. Подбежал, встал и спросил:
– Изволите чего, молодая госпожа?
– Покои мне, лучшие, что есть.
– Будет исполнено, распоряжусь немедленно, – говорил Вацлав.
– И завтрак мне пусть подадут.
– Что пожелаете? Есть вырезка говяжья, с травами печенная. Барана режут уже, через час и седло будет, или котлетки на ребрах. Окорок, пироги…
– Паштет, и вина самого лучшего, – скромно сказала Агнес.
– Будет исполнено. – Вацлав уже думал бежать на кухню.
– И паштет не свиной, а гусиный или утиный, и не на жире, на масле оливковом чтобы был.
– Непременно, – кланялся Вацлав.
Агнес едва заметно улыбалась. Жизнь такая ей нравилась.
Глава 28
Анхен вся в делах была, с утра затеяла простыни смотреть после стирки. Бранила дур, баб приютных, ведь сколько говорила им, что простыни ветхи и стирать их нужно бережно, а они как стирка – так рвут их. Не напасешься на них простыней.
– На тюфяках спать будете, коровы.
Но бранила она их беззлобно, так как все благополучно у нее складывалось и ждала она хороших новостей со дня на день. А может, и сегодня весть придет, кто знает. И тут вдруг закашляла – ничего серьезного, подавилась как будто. Словно в горле встало что-то и не отходит. И стала кашлять и кашлять, а оно там все стоит. Не откашливается.
Бабы, что простыни разбирали и вешали сушить, заволновались:
– Госпожа, все ли с вами ладно?
А она рукой им машет, мол, вешайте простыни, а сама продолжает кашлять. Но они смотрят на нее, побросали работу, стоят, волнуются. А она кашлем зашлась, аж надрывается; сгибается, разгибается и дерет им себе горло, смотреть страшно. Бабы за Ульрикой побежали, а благочестивая Анхен завалилась на только что выжатые простыни и дергается, воздуха ей не хватает. Ей одна из баб попыталась воды дать – Анхен и хотела попить, да расплескала на себя всю воду и продолжала кашлем заходиться, прекрасное лицо пунцовым стало. Прибежала Ульрика перепуганная, подругу взяла за плечи, встряхнула, прижала к себе, а та все кашляла, и заговорила Ульрика тихо и настойчиво, словно ругала кого-то:
– Отойди, отойди, оставь горло ее, сними руку с него.
Шептала, а сама стала сестру прижимать к груди, как дитя, поглаживая ее по голове, и Анхен вдруг задышала, сразу отлегло, кашель на убыль пошел, а как смогла говорить благочестивая Анхен, зашептала подруге:
– Прахом все, прахом.
– Что прахом? – спрашивала та, волнуясь. – Говори же, сердце мое.
Ничего не ответила Анхен, зарыдала и прильнула к плечу Ульрики. Прижалась к ней крепко, как от беды спряталась. И остальные бабы, что были тут, тоже почувствовали недоброе, плакать стали, глаза передниками вытирали, так перепугала их старшая сестра.
Волков как будто и не лежал при смерти: поверить в такое было невозможно, но от болезни только худоба да усталость страшная остались. Сидел под вечер уже за столом в исподнем. Ел. Сам удивился, без памяти был столько дней, а очнулся – не болен, и чистый еще, как если бы мылся недавно, и одежда чиста. Только бриться нужно. За это он Ёгана хвалил, а слуга сказал, что мыть его помогали и Сыч, и монах, и даже Максимилиан немного – воду носил. Про Агнес ни слова, ведь она не участвовала – а что ждать от дурака деревенского? Впрочем, то, что это она его от лютой болезни спасла, кавалер и сам знал.
Костляв, небрит, волосы сальны, как у приказчика какого из тех, что в купальню не ходят. Ест ложкой похлебку из бобов с говядиной, хлеб не ломает на тарелке, кусает горбушку. Рубаха проста, как у мужика, исподнее тоже, босые ноги на дорогом ковре смотрятся нелепо. Разве так господин должен жить и есть? Солдафон он и есть солдафон, хоть графом его назначь. Все не так у него, как надобно.
Агнес, сидя за столом напротив, молча смотрит на него неодобрительно. Он взгляд ее поймал, но есть не перестал, ложку не бросил. Засмеялся:
– Голодна?
– Сыта. Благодарю вас, – отвечала она, показывая, что недовольна.
– Чего ты зла?
– Отчего же зла, не зла, устала с дороги.
– Устала? Да как же ты устала, раз не торопясь ехала? – говорит он с усмешкой, а сам ест.
Вот тебе и на, вот и благодарность. Агнес летела, возницу замордовала, понукала и понукала его, как мерина старого и ленивого. Все бока и зад в тарантасе отбила, спала невесть где, ела непонятно что, жизнь ему в который раз спасла, и тут на тебе. Не торопилась!
Девушка аж рот раскрыла от такого. Готова заорать была, Ёган даже нахмурился и сморщился, ожидая визга, да тут кавалер улыбнулся, ложку бросил:
– Ладно, ладно, шучу, молодец ты у меня. – Поманил рукой: – Иди сюда.
Надо было бы ей посидеть, подуться, показать, что не собака она, которая к хозяину бежит, как только тот поманит, да не выдержала: господин позвал к себе, разве усидишь. Раскраснелась и пошла вокруг стола, и ничего, что его холопы смотрят. Пусть смотрят.
Подошла к нему, он обнял ее за талию, прижал к себе, по спине погладил, притянул ее головку, поцеловал в щеку и висок и хвалил:
– Умница ты моя. Спасла опять.
И по голове ее гладил.
А не так, все не так, как надо, делал он. Не того она ждала. Будь на ее месте Брунхильда, так он ее бы за зад трогал, а не за спину. Или за грудь брал бы, прямо пред холопами, он не шибко стеснялся, мог девке грудь пятерней сдавить или даже через юбки за лобок ущипнуть, да так, что Брунхильда звала его похабником и смеялась, и краснела совсем не от стыда. А потом, гордая, уходила, господину кукиш показав.
Поцелуйчиков отцовских в щечку да в лобик, поглаживания спинки Агнес мало было. Но она постояла рядом, даже обняла его, виду не показав, что не так он ее гладит. Тут он ее по заду и похлопал, отправляя на свое место, но не так, опять не так. Так и дочь похлопать можно. А она что, ему дочь, что ли? Нет!
Волков снова стал есть свой солдатский харч, и ел его с удовольствием, а монах принес ему лекарство в стакане:
– Пейте.
– Что это? – заглянул в стакан кавалер.
– Зелье для силы, имбирь, солодка, еще кое-что, пейте. И с каких это пор вы стал