– Жив пес хромоногий, и в силе он опять. – Очень неприятно было говорить это благочестивой Анхен, но пришлось, ведь и вправду силен муж, да так, что не одолеть его ей. А вот о том, что девчонка заносчивая была тут и не покорилась, Анхен никогда бы не созналась. Ей о том говорить стыдно, и она продолжила: – Вставай, дорогая, дел много.
– Сейчас едем? – все сидела на кровати Ульрика.
– Сейчас! – взвизгнула Анхен. Не было сил этой дуре все объяснять. – Вставай! Ночью едем, сейчас, утром поздно будет.
– Отец наш, а кто едет, что брать? – Наконец Ульрика спрыгнула с кровати, одеваться стала. Путалась в подолах, торопилась. – Постель брать? Кого вперед будить будем?
Анхен схватила ее за лицо и зашептала горячо, чтобы поняла глупая:
– Ни постели не повезем, ни посуду, только ценное. И оружие. И будить никого не станем, только Михеля, беги к нему и вели мерина в возок впрячь, нет, пусть двух впрягает, и в тот воз, на котором парусина надета. В нем поедем. И больше никому! Слышишь?
Напуганная Ульрика кивала, поправляя платье; хотела она спрашивать, много у нее вопросов было, но понимала, что не время их задавать.
Они разошлись, Ульрика побежала к привратнику. Тот, как увидал ее, так перепугался, морда-то еще не заросла от когтей благочестивой, но женщина его успокоила, сказала:
– Беги, двух лучших меринов впряги в большой воз – тот, что крыт парусиной, и поспешай, а то Анхен гневаться станет.
Мужик побежал, не хотел он снова видеть гнев благочестивой. А Ульрика поспешила на шум, на шаги, что по дому шелестели. За сестрой своей названой.
Нашла ее в покоях матушки Кримхильды. Сиделка спала с открытыми глазами – видно, Анхен тронула ее, сама же Анхен из-под кровати старухи тянула тяжеленный мешок. А вот матушка не спала, с интересом на них смотрела.
– Доброй ночи, матушка, – присела Ульрика.
– Помогай, – сказала Анхен, и Ульрика потянула мешок с ней вместе.
То было золото, целый мешок золота, а еще из-под кровати Анхен вытащила мешочек из бархата, раскрыла его, убедилась, что шар чистого хрусталя на месте, и сказала:
– Давай, берись, не подниму одна.
Женщины вцепились в края мешка, но оторвать его от пола не смогли, вырвался он из рук.
– Волоком потащим, – решила Анхен.
А Ульрика прежде, чем взять край мешка снова, спросила:
– А как мы матушку возьмем? Вдвоем не осилим, надобно еще кого звать.
Благочестивая Анхен лишь глянула на старуху:
– А к чему тебе она, пусть тут лежит.
– Что? – удивилась Ульрика. – Мы ее не берем?
– Хватай мешок, дура, – заорала Анхен. – Ну, потащили.
Они поволокли мешок к выходу. Уже на пороге Ульрика глянула на старуху и удивилась: та из-под чистого накрахмаленного чепца смотрела им вслед и улыбалась, глаза безумные, злые и улыбка зла. Словно радовалась, глядя на их суету. И еще злорадствовала. Был бы голос у нее, так смеялась бы вслед и проклятия кричала. Той улыбки, или, вернее, оскала злорадства, Ульрика не забыла до конца своих дней. А пока тянули они тяжеленный мешок с золотом по тихому коридору приюта для скорбных жен.
Закинуть его без участия привратника они бы не смогли, он же помогал им сесть на место возницы – хоть и удивлен был, но вопросов не задавал. Не знал он, что госпожа Анхен может таким возом управлять. А она, видно, могла. Села уверенно на козлы, вожжи взяла, кнутом поиграла умеючи. Но прежде, чем уехали они и он за ними ворота запер, Ульрика сбегала в покои свои и принесла страшный, черный от застарелой крови нож.
И когда она с оружием влезла в воз, то склонилась к сестре и зашептала ей на ухо:
– А сундук с серебром, что в подвале стоит, когда заберем?
– Никогда, неподъемный он, тут оставим. И втроем его не унесем, и даже вшестером. А по частям брать – так весь дом перебудим и время потеряем, нам до рассвета из города выехать надо, а перед тем еще дело сделать, – отвечала Анхен.
А меж тем привратник ворота распахнул, тогда они и уехали. Даже слова на прощание ему не кинули, спасибо не сказали. А он и рад был, закрыл за ними и пошел к себе, согнувшись от боли в пояснице, вспоминал мешок с деньгами и молился, чтобы эти бабы страшные не вернулись никогда.
– И куда мы теперь? – спросила Ульрика.
– Поместье я купила в прошлый год, – отвечала ей сестра, уверенно управляя возом, а для служанки это было новостью, – да вот только о том знает один человек, а знать об этом не должен никто.
– И кто это?
– Нотариус Петерс.
– К нему едем? – начинала понимать Ульрика, зачем им был нужен нож.
– К нему, – сухо ответила Анхен.
Женщины слезли с воза рядом с богатым домом, оправили платья, подошли к воротам. Анхен стала громко и настойчиво стучать. Для того нож в руку взяла, им стучала. С другой стороны не сразу, но зашаркали ноги, и злой грубый голос спросил:
– Кто тут, чего вам, спят господа?
Анхен набрала воздуха побольше и громко, очень четко выговаривая слова, сказала, делая паузы между ними:
– Отвори. Мне. Дверь.
Ульрика так не умела, и потому с восхищением смотрела на подругу.
– Дверь? – переспросили из-за ворот с удивлением будто.
– Немедля! – почти крикнула Анхен.
Тут же загремели засовы и со скрипом отворилась одна створка. Анхен мигом протиснулась в щель и сразу двумя пальцами ткнула сторожа в лоб, приказав ему:
– Стой тут, не шевелись. Жди, пока вернемся.
И огромный мужик, что был ростом на голову выше ее, покорно замер. А Ульрика прикрыла ворота, и пошли они в дом, и хоть темно было, шли уверенно. На второй этаж поднялись, миновав комнату с прислугой, сразу в спальню хозяев.
Там лишь одна маленькая лампа горела на комоде, а в огромной кровати спали муж, жена, а промеж них двое детей. Анхен подошла, заглянула мужу в лицо.
– Он это, Ульрика, тронь его, чтобы не шумел, – сказала она, готовя нож, проверяя пальцем, острый ли. Острый.
Ульрика тем временем подошла к мужу и ткнула пальцами его в лоб. Он охнул во сне и дернулся, и тут же Анхен повернула его голову лицом от детей, уперлась левой рукой ему в висок и начала деловито резать нотариусу горло. А мужик, хоть и тронут был, хоть и в беспамятстве, глаза стал таращить в ужасе. Может, силился проснуться, очнуться от сна кошмарного, стонать пытался, хрипеть, стал руки слабые поднимать, отстраняться, сучить ногами, мешать делу.
– Руки ему держи, – велела Анхен, и Ульрика стала руки его ловить, наваливаться на него и… смеяться. Приговаривала:
– Ишь, и ловкий же какой. Неуемный.
– Не смеши меня, дуреха, – одергивала Анхен, разрезая горло нотариусу.
Кровь заливала уже не только подушку, но и ее платье. Рукава так все в крови черной были. Брызги горячие и на Ульрику летели, и на перины, и даже на детей, что лежали рядом.
Один из детей, мальчик лет шести, очнулся, открыл глаза и стал с ужасом смотреть на то, как какие-то женщины делают страшное с его отцом, зашептал что-то матери, Ульрика увидела это и сказала ему с усмешкой и ласково:
– Молча лежи, коли не спишь, не смей рта раскрыть. А то и за тебя примемся.
Мальчик окостенел от ужаса. Отец его уже лежал мертв, свисая головой с кровати, горло располосовано, от уха до уха – дыра черная. А кругом кровь, как на бойне. Все ею залито. Анхен уже закончила дело, нож на перину бросила. Стояла и с рук кровь стряхивала, на мальчишку смотрела. И Ульрика отпустила руки нотариуса, тоже вся перепачкалась.
– Помыться бы, – сказала она.
– Из города выедем и помоемся, – отвечала Анхен, – пошли.
Ульрика с перины нож вязла, обошла кровать и вложила его в руку спящей женщины смеха ради. Та проснулась, испугалась, рот открыла кричать, но Ульрика в лоб ее пальцами ткнула и сказала строго:
– До утра спи и ножа из рук не выпускай.
И подруги пошли на выход веселые. А мальчишка даже смотреть им вслед не посмел. У ворот мужик огромный стоял, как оставили его. Анхен остановилась рядом с ним и, все еще вытирая руки о передник, сказала строго:
– За нами запри и спи до утра, а про нас забудь.
И пошла на улицу, даже лба его не касалась. Это умение опять восхитило Ульрику.
Сестры сели в возок и поехали на северный выезд. Мимо загулявших пьяниц, горланивших песни, и визжащих у кабаков девок, рвущих друг другу космы за неподеленного богатого мужичка, мимо тусклых огней в маленьких окнах.
Ульрика все боялась спросить, хоть вопросов у нее была куча, сидела молча. Анхен уверенно управляла лошадьми – хоть и темно было, знала, куда править. Вскоре перед ними встала городская стража, застава на выезде стояла. Молодой стражник оторвался от костра и звонко крикнул:
– До утра не велено из города выпускать. Спать езжайте.
– Убери рогатки, дурень, – сказала спокойно Анхен.
И негромко вроде сказала, а стражники все услышали, от костра вставали, по голосу, видно, признали, спешили колья и рогатки с дороги убрать. И еще кланялись вслед уезжающему в темноту возку.
Ехали они не спеша, и Анхен руку свою временами клала на спину Ульрике, и волосы гладила ей пальцами, липкими от засохшей крови. И от этого Ульрика готова была ехать хоть куда, лишь бы с ней. С любимой.
А как светать стало, Анхен на пустынной дороге коней остановила.
Спрыгнула с козел, пошла вниз, в туман, что от реки полз.
Надобно ей было по малой нужде. Села, а вокруг так тихо, только кони ногами перебирают да уздой звякают.
И когда дело свое почти закончила, камень увидала. Круглый, ровный и тяжелый. И позвала Ульрику:
– Родная, иди сюда, облегчись тоже. Светает уже, побыстрее поедем, останавливаться не будем.
Ульрику звать дважды не надо. Спрыгнула с воза, прибежала довольная, села, подобрав юбки, и что-то спросить собиралась. Да не успела, встала Анхен над ней и ударила по голове камнем тяжелым. Сильно ударила, на чепце служанки сразу пятно красное растеклось. Ульрика на колено припала, за голову схватилась, глаза на подругу подняла и спросила удивленно: