У забора, при двух солдатах, прямо на земле сидели три бабы со скрученными руками, все в хороших платьях. Двух молодых кавалер не знал, а одну с трудом, но вспомнил. Была она некогда красивой, а сейчас космы свисали на лицо, вся грязная, драная, видать, не добром шла, лицо отекло, синее. Сыч постарался.
За Волковым подошли барон, Ёган и Максимилиан. Кавалер даже нагнулся, чтобы в глаза бабе заглянуть, чтобы видела она, как он улыбается.
– И кто же эти дамы? – поинтересовался барон.
– Этих двух я не знаю, – говорил Волков, не отрывая глаз от Рутт, – а вот эта знаменитая госпожа Рутт. Рябая Рутт, бывшая шлюха и отравительница, а ныне самая большая разбойница в городе, по мелочи не брала, воровала баржами: купчишку и матросов со шкипером в реку, на дно, а баржу с товаром продает, делишки у нее хорошо шли.
– Отлично шли, – продолжил Сыч, потряхивая перед Волковым тряпкой, в которой звенело серебро. – На барже уплыть хотела, а как мы ее догонять стали, так эта сволочь целый сундук серебра в реку побросала. И меха еще, и разную посуду.
Кавалер взял тряпку, взвесил на руке, раскрыл ее, достал оттуда золотой гульден и кинул его Сычу, затем с улыбкой обнял его за плечи, как друга дорогого, и говорил:
– Не будь ты так полезен, повесил бы тебя.
– Да уж, повесьте его, шельмеца, господин, – посоветовал Ёган, косясь на золотую монету, что Сыч крутил в пальцах и Ёгану под нос совал.
– Так ты сам ее поймал, баржу по реке догонял? – уточнил кавалер.
– С ротмистром, один бы не смог: ведьма хитрая, карету в дорогу послала пустую, а сама на баржу прыгнула и поплыла. Насилу догнали, – рассказывал Сыч.
– Молодцы, – похвалил кавалер, а затем тихо обратился к барону: – Бумаги воровка Вильма ей носила. Теперь мы выясним, куда эта ведьма их дела.
А Рутт смотрела на кавалера так люто, что, будь взгляд оружием, разорвало бы кавалера как ядром. Но он пуглив не был, говорил ей с улыбкой:
– Ты свои взгляды страшные прибереги для святых отцов, их пугать будешь, а мне бояться по титулу не положено.
После тяжких дней в беспамятстве он постоянно хотел есть. Сел за стол, велел нести себе яйца, жаренные с луком и ветчиной. Пять штук. Пиво, хлеб. Барон сел есть рядом. Кавалер ерзал, не терпелось ему пойти и заняться ведьмой, и барон того ждал.
Пока еду не принесли, проходил мимо распорядитель Вацлав, кланялся чуть ли не до земли, а Ёган, что при хозяине был, зашептал ему на ухо:
– Сволочь, лыбится ходит, а как вы во хвори лежали без памяти, так тиранил нас каждый день, грозился стражу звать, коней у нас брать и выбросить нас отсюда.
– Отчего? – удивился кавалер.
– Денег требовал, и все вперед.
– Дали? – мрачнел кавалер. – Сколько?
– Не знаю, монах считался с ним.
Волков поманил Вацлава пальцем, и тот услужливо поспешил к нему.
– Слышал я, ты, пока я болен был, моих людей стражей пугал и деньги с них требовал.
– Не требовал, просил, – залепетал Вацлав, улыбаясь, – лишнего не брал, только по счетам. И то не все взял, не все.
– Лишнего не брал, значит? – переспросил кавалер тоном, от которого похолодело сердце у распорядителя.
– Никак не брал, – клялся он.
– Ступай, – сухо закончил разговор Волков, сурово глядя на Вацлава.
Тот, кланяясь, отошел.
Кавалеру принесли еду: огромную тарелку с большими яйцами с оранжевыми желтками и ветчиной, еще шкварчащей горячим жиром, и пиво. Он готов был есть, тянул к себе хлеб свежайший, ломал его с хрустом… И тут появился Брюнхвальд.
– Неплохо, – сказал ротмистр, глядя на тарелку, – а я с новым уловом.
– Спасибо вам, Карл, за ту ведьму, что у забора сидит. Она мне и нужна была.
– Я вам еще четырех привез, – улыбался Брюнхвальд. – Что вы с ними будете делать?
– Четырех? – Волков удивился, даже хлеб отложил.
– Вы говорили о тех ведьмах из приюта, так вот, четыре из них хотели из города выехать. Я и подумал, возьму их, а уж ведьмы они или нет, вы с попами решите.
– А как же вы прознали, что они из приюта?
– На всех платья, чепцы, передники одинаковые, думаю, оттуда они, но вы можете сами решить, их телегу я сюда пригнал.
Волков встал. Ветчина, яичница с луком, пиво, как бы есть ни хотелось, – все может подождать, коли необходимо. Барон, приступая к еде, еще раз глянул на Волкова и опять подумал: «Нет, этот точно не отступит».
Они с Брюнхвальдом вышли на двор. Там, на телеге, сидели бабы из приюта. Сидели тихо-тихо, не рыдали, косились изредка на разбитое лицо Рябой Рутт, которая была недалеко от них, и на страшных солдат. А как увидели Волкова, так слезли, приседали низко, склоняли голову и так и замерли.
– Куда ехали, – спросил он, разглядывая их, – кто велел?
– Никуда, добрый господин, – заговорила немолодая баба, – думали монастырь какой сыскать, туда и податься.
– Карл, вы стояли на северной дороге? – Волков обернулся к Брюнхвальду.
– Именно, – кивал тот.
– Значит, ехали вы на север, к еретикам, и там собирались вы монастырь искать?
– Да, добрый господин, – ни секунды не сомневаясь, говорила баба. Еще и башкой кивала.
Волкова аж перекосило от наглости такой, схватил он ее под чепцом за ухо и зло выговаривал:
– Что врешь-то, дура? Еретики все монастыри давно пограбили, монахов в реки кидали и вешали по сотне за раз, а монашек сначала брали, а потом тоже по деревьям развешивали голыми, дюжинами. Смотреть на то страшно было. Какой же монастырь ты на севере искала, а?
– Так не ведали мы, куда нам ехать, вот туда и поехали, – ничуть не смутилась баба.
– Кто дозволил вам ехать, кто разрешил брать телегу? – не отставал Волков и ухо ее не выпускал.
– А никто. Матушка Кримхильда одна осталась, что она бормочет, мы не различаем, а благочестивая Анхен и Ульрика исчезли. Нет их нигде. Вот мы и решили ехать.
– Нету Анхен? – удивился Волков, выпуская ухо бабы.
– Нету, нету, и Ульрики нету, – заговорили все бабы разом. – Уехали, большой воз забрали и ночью уехали.
– Карл, – заговорил Волков быстро, – всех баб к коменданту, поставьте при них двух ваших верных солдат, но чтоб не дурни были. А мне вы и еще шесть человек понадобитесь сейчас же.
– Едем в приют?
– Немедленно.
– А я думал позавтракать, – философски заметил Брюнхвальд.
– И я думал, – сказал Волков. – Максимилиан, коня. Сыч, Ёган, вы тоже со мной. Монах пусть будет в покоях.
Сыч, как всегда, был хитер. Едва привратник отворил им дверь, так он его наземь валил, коленом в грудь мужику уперся и давай его душить помаленьку:
– Говори где. И врать не смей – убью!
– Чего где? – сипел Михель Кнофф, тараща глаза перепуганно.
– Врать, говорю, не смей, – Фриц Ламме достал свой мерзкий нож и острие к скуле под глаз мужика подвел, придавил, – на лоскуты кожу порежу.
– В подвале, – сипит привратник.
– Всё в подвале? – спрашивает Сыч, ножа не убирая.
– Нет, не всё, золото они ночью вывезли.
– Кто и куда? – не отпускает привратника Сыч.
– Благочестивая Анхен и Ульрика собрались ночью, золото забрали и уехали, а куда – мне не сказали.
– Ладно, – немного подобрел Сыч, поднял с земли мужика, – пойдем-ка, покажешь, что осталось. И не думай бежать или хитрить, на кол посажу.
Все уже слезли с коней, стояли рядом, смотрели на все это действо и восхищались Сычом, Брюнхвальд даже головой восторженно мотнул. Пошли внутрь большого дома. Как ни хотелось ротмистру спуститься в подвал, но Волков послал его с людьми собирать всех баб, свести их в большую столовую и там держать под присмотром. Бабы, конечно, начали дружно выть и все спрашивали, куда их ведут, брать ли им вещи и можно ли хлеба с собой. Солдаты и сами не знали, сгоняли их куда велено. Пока Сыч и привратник искали свечи и лампы, кавалер пошел с Ёганом, Максимилианом и двумя солдатами в покои к благочестивой Кримхильде.
Старуху все бросили. Видно, как уехала Анхен, так и весь порядок в приюте рухнул. Та, о ком еще вчера говорили с придыханием, сейчас валялась на полу рядом с кроватью, чепец закрывал лицо, а рубаха ее была мокра.
Она не спала, тяжело дышала и смотрела на пришедших мужчин с ненавистью. Лицо ее страшное лицо кавалер узнал сразу, это она являлась к нему ночью. Волков склонился к ней:
– Я же говорил тебе, что приду за тобой. Говорил?
Старуха захрипела. Кавалер засмеялся и приказал:
– На перину ее положите и несите в столовую ко всем.
Старуху приволокли к рыдающим от страха бабам, бросили ее на стол. Тут пришел солдат и сообщил:
– Ваш человек уже в подвале, свечей и ламп у него в достатке, вас зовет.
Лестница в десять ступеней, низкий потолок, горы тряпья, а в середине Михель Кнофф и Фриц Ламме с лампами.
– Ну, – говорил кавалер, спускаясь вниз, – что тут?
– Кажется, экселенц, вы будете довольны.
Волков подошел и понял, что имел в виду Сыч. Перед ним стоял огромный кованый сундук.
– А ключи?
– Ключи были у благочестивой, – отвечал привратник. – Завсегда при ней.
– Такой сундук не сломать, – сказал Сыч, – нужно наверх тащить.
У сундука четыре ручки; четверо самых крепких солдат взялись за них и едва оторвали сундук от пола. Пришлось тащить волоком, а тряпье мешало. Необходимо было расчистить путь до лестницы, разбросать по сторонам эти кучи. Волков заметил, как один из солдат нашел вещь, которая ему, видно, приглянулась, и в свете лампы разглядывал ее вместо того, чтобы тащить сундук. Кавалер вырвал вещь из рук солдата, и тот сразу занялся делом, а Волков хотел было откинуть тряпку, да удивился, это оказался бархат, еще и мехом отороченный. Кавалер подошел к привратнику, который стоял в сторонке с подсвечником, и спросил у него:
– А что это за тряпье тут кругом?
– Одежа убиенных, – ответил тот.
– Что? Какая одежа? – не понял Волков.
– Убиенных, – не моргнув глазом повторил привратник.