Ни председатель городского совета, что сидел по правую руку от обер-прокурора, ни он сам не останавливали крикунов. И тот и другой смотрели на Волкова мрачно и спокойно, с едва заметной тонкой усмешкой, как на уже осужденного, который вздумал еще потрепыхаться.
Волков понял, что эти крики не остановить, они часть игры. И тогда он просто сел на стул, который принес Ёган, и стал ждать, пока крикуны не угомонятся.
– Каков наглец! – кричали нобили.
– Ваше поведение вызывающе!
– Вы сели перед городским советом и обер-прокурором без разрешения.
Волков продолжал сидеть и молчал, он был спокоен, а Ёган стоял ни жив ни мертв от страха.
– Вы проявляете неуважение! – кричали городские господа.
– Вы нежеланный гость в нашем городе!
Наконец обер-прокурору это все надоело, он что-то шепнул председателю, и тот поднял руку, крики стихли, а председатель произнес:
– Господа, давайте дадим этому… господину высказаться. Нам всем интересно, как низко мы пали в бездну беззакония. Говорите, кавалер.
Его слова снова вызвали неодобрительный гул, но Волков понял, что теперь сможет сказать то, что хотел. Он назло городским господам, да и самому обер-прокурору не встал со стула, а только поднял вверх руку, давая знак ротмистру. Брюнхвальд тоже поднял руку, и тут же в ратушу вошли солдаты, и несли они кипы одежды. Одежда была старой, рваной, гнилой и ветхой. Там были сапоги и плащи, колеты расшитые и нижнее белье – все то, что носят или носили люди. Солдаты стали раскладывать вещи, бросали кучами прямо перед столами, за которыми восседал городской совет.
– Что это?
– Что это за хлам?
– Здесь не помойка, – снова кричали нобили.
Но другие с интересом разглядывали старую истлевшую одежду и смотрели на Волкова, ожидая разъяснений. Наконец все вещи были рассыпаны перед столами, солдаты ушли и кавалер произнес:
– Думаете, что это, господа? К чему это тут?
– Говорите уже, нет времени у нас!
– Хорошо, скажу. – Волков так и не встал со стула. – Это одежда убитых в вашем городе купцов.
Смех, недоверие, ропот:
– Чушь!
– Кто вам поверит?
– Где вы ее взяли?
– Взял я ее в подвале приюта для скорбных жен, настоятельницей коего была благочестивая матушка Кримхильда, а ее помощницей там была благочестивая Анхен. Надеюсь, все знали этих женщин?
– Вранье!
– Нет, не вранье! – улыбался Волков, понимая, что зря ему дали говорить, теперь он был уверен в себе. – Со мной было два десятка человек, все покажут, что нашли все это мы там.
– Да мало ли что могло храниться в подвале! – не верил председатель. – Откуда взяли вы, что сия одежда убитых людей?
Кавалер был готов к этому вопросу, он опять поднял руку и, повернувшись, кивнул ротмистру Брюнхвальду, все еще стоявшему у входа. Тот тоже сделал знак. Тут же в проходе появился закованный в кандалы человек. Звякая по полу цепями, кланяясь на каждом шагу и озираясь, в залу вошел Михель Кнофф, привратник приюта для скорбных жен. За ним, ведя его как пса на веревке, шел Фриц Ламме. Сыч вывел привратника перед столами, туда, где сидели городские советники.
– Перед тобой городской совет города Хоккенхайма и сам обер-прокурор земли Ребенрее, – начал Волков. – Говори без хитрости и лукавства, как будешь говорить перед Богом.
Привратник молча кивал, соглашался.
– Скажи, как нарекли тебя отец с матерью.
– Нарекли меня Михелем, в честь святого Михеля, я в тот день родился, а фамилия моя Кнофф, – отвечал привратник, поворачиваясь к Волкову.
– Не мне, не мне говори, господам говори, – произнес кавалер.
– Нарекли меня Михелем, я в тот…
– Хватит, хватит, мы поняли, – раздраженно прервал его председатель. – Где ты работал?
Многие из присутствующих знали его, он не раз отворял им двери.
– Я работал в приюте матушки Кримхильды истопником, конюхом и привратником.
– Скажи, давно ли? – уточнил Волков.
– Двадцать лет, – привратник снова поворачивался к кавалеру.
– Господам, говори господам, – морщился кавалер. – Я тебя всю ночь слушал, довольно с меня уже.
– Двадцать лет, – повторил Михель для господ.
– А что это такое? – спрашивал его председатель, обводя рукой кипы полуистлевших одежд.
– Это одежда убиенных купцов, – глазом не моргнув, сказал привратник.
Снова пошел по залу ропот, но то был ропот удивления, теперь он не пугал Ёгана. Он покосился на своего господина и еще больше уверился в нем – тот сидел спокойный, как будто дома у себя, в Ланне, за столом ждал обеда.
– Откуда ты знаешь, что это одежда убиенных купцов? – продолжал председатель.
– Так знаю, и все, – удивлялся такому вопросу Михель Кнофф.
– Расскажи, как убили первого купца, – сказал Волков. – Давно это было?
– Так двадцать лет назад! Когда благочестивая Анхен в дом матушки Кримхильды пришла и приюта еще не было, старый дом еще был, а меня взяли вроде как сторожем.
– Кто тебя взял? – уточнил Волков.
– Так она и взяла, Анхен. Она тогда еще девкой блудной работала. Но такая бойкая была, стала у матушки Кримхильды вроде как помощницей, начала всем заправлять. И по дому стала смотреть, и за другими бабенками, и по…
– Хватит, говори, как купца первого убили? – прервал его кавалер.
Михель повернулся к нему, поклонился и хотел продолжить.
– Господам рассказывай, не мне, туда говори.
Михель опять поклонился.
– И вот как-то привезла Рутт одного купца. Совсем молодой был. На телеге привезла. Он лыка не вязал, такой пьяный. А мне говорят, неси его в реку. Ну я и отнес. Долго ли, река-то в пятидесяти шагах с горки. Невелика работа, купчишка-то тоненький был совсем.
Снова ропот в зале.
– И ты кинул его в реку? – уточнил председатель.
– Раздел, в лодку положил, отвез на середку и кинул.
– Он жив был?
– А не ведаю, мертв или спал, я его в реку кинул, он и утоп камнем.
– Одежду зачем снял? – спросил Волков.
– Одежду? – Привратник снова поворотился к нему.
– Господам говори, болван! – заорал Волков. – Господам!
– Так одежда-то хорошая у него была, справная, я и подумал: зачем ее в реку-то кидать, полежит малость, да продам. Привез ее и в подвал кинул.
– И что, это вся одежда тех людей, что ты в реке топил? – удивлялся председатель.
– Нет, не всех, не всех, с некоторых одежу я не брал, рваная или в крови – так не брал, а зачем. Только справную брал.
В зале повисла тишина.
– И сколько же ты утопил людей? – вдруг спросил его обер-прокурор.
– Так сколько велели – столько и утопил, – даже глазом не моргнув, говорил привратник. – Может, пятьдесят, может, и сто, разве за двадцать лет всех упомнишь.
– Я записал всех, кого он мог вспомнить, дела я передам для суда, – сказал Волков.
– Быть такого не может! – воскликнул председатель городского совета.
– Может, – осмелился не согласиться с ним кавалер, – благочестивая Анхен в городе купцов бить до смерти не велела. Только зельем велела поить и обирать. А коли у купца какие бумаги были, векселя или закладные с расписками, так его было велено в приют везти. А там уже решали, что с ним делать. Коли бумаги оказывались ценны, так купчишку в реку, чтобы осталось время бумаги те оприходовать.
– Откуда вы это знаете? – с раздражением спросил обер-прокурор. – Неужто сами видели?
Волков кивнул Сычу, тот пошел на улицу, а кавалер откинулся на спинку стула. Он устал немного, всю ночь не смыкал глаз, спрашивал и записывал, вернее, писал монах, но все равно утомился он побольше брата Ипполита. И все у него было запротоколировано. Теперь он не сомневался в успехе. Все терпеливо ждали, когда вернется Сыч. И он вернулся, и привел с собой одну из баб, что взяли в приюте.
– Говори господам, кто ты, – сказал ей Волков.
Женщина низко присела, она была немолода, и одежда ее выглядела неплохо.
– Я Вильгельмина Руннерстаф. Жила в приюте при матушке Кримхильде.
– Ты грамотна? – вел допрос Волков.
– Да, я грамотна.
– Чем ты занималась в приюте?
– Письмами и бумагами.
– Видела ли ты ценные бумаги, векселя, расписки?
– Да, все время видела. Также видела торговые обязательства и договора на имя разных людей.
– Откуда их брали? Откуда были эти бумаги? Чьи они были? – спрашивал кавалер.
Женщина покосилась на Волкова, несколько мгновений молчала, а потом сказала:
– Этого я не знаю.
– Не знаешь? – с угрозой спросил Волков. – Ну конечно, ладно, об этом тебя еще спросят. Говори, что ты делала с ценными бумагами?
– Отвозила их в Вейден.
– Зачем, кому?
– В торговый дом Лоренца или в банк Кримони, там бумаги смотрели нотариусы, и если они им нравились, они их забирали, и купцы дома или банкир выписывали векселя на имя матушки Кримхильды или даже просто на приют. Я привозила векселя сюда и отдавал благочестивой Анхен.
Вопросов у Волкова больше не было, а у городского совета больше не было слов. Все молчали.
Кавалер сидел и вертел головой, разминая шею.
И тут задал вопрос обер-прокурор:
– А зачем вы арестовали бургомистра? Он-то к убийствам какое отношение имеет?
– Привратник, – сказал Волков, – ответь господину обер-прокурору, сколько раз ты носил деньги бургомистру фон Гевену?
– Да много раз. Разве все упомнишь.
– Когда был первый раз?
– Давным-давно, он тогда фон Гевеном и бургомистром еще не стал, секретарем каким-то был. Ходил к благочестивой Анхен, давала она ему. Тогда и приюта еще не было, бабенки в кроватях по две спали, так они в сарае на дровах миловались. А иногда она слала меня к нему с монетой и запиской, он бумаги ей какие-то делал, я ходил туда-сюда. А она потом давала денег больше. А он уже в городском совете был. Иногда давала целый кошель. Я носил, как велели.
Тут в зале раздался премерзкий звук, так тяжелый стул скрежещет по дорогой плитке, если его резко двинуть.
Волков обернулся на звук – это обер-прокурор встал и уходит: люди его, небрежно распихивая городских нобилей, расчищали ему дорогу.