Кавалер с удовольствием глядел на эту картину, откинувшись на спинку стула. Теперь он наверняка знал, что не едет в Фёренбург. А еще знал, что в покоях его стоят два сундука с серебром, и один из них огромен.
А привратник Михель Кнофф все еще что-то бубнил про кошельки и даже мешки с серебром, которые он носил бургомистру.
Глава 35
Он вышел из ратуши на улицу почти счастливый. Солнце заливало большую площадь, а там стояли толпы людей, чего-то ждали, снова стали его разглядывать. Крикнул им:
– Люди, отчего же вы не работаете?
– Так воскресенье сегодня, – наперебой отвечали ему и мужики, и бабы, а дети смеялись его непонятливости.
– Ах, воскресенье, – говорил Волков, садясь на лошадь, – что ж, тогда можно и отдохнуть.
– Эй, рыцарь, а вы кто? – слышалось из толпы.
– Кто я? Спаситель ваш, – говорил он и смеялся.
И люди тоже смеялись. Надсмехались над ним и зло шутили, но он их не слушал. Он не спал всю ночь, он почти ничего не ел и теперь собирался как следует трапезничать, а затем лечь спать.
Так и поехали он и все его люди обратно на постоялый двор, и ехали они гордо. Хоть было и безветренно, но Максимилиан чуть наклонял древко, чтобы все видели штандарт кавалера и запомнили его.
Во дворе еще с коня Волков не слез, тут же к нему подошли местные стражники, среди которых был знакомый ему сержант Гарденберг, и привели странного мужика в самом что ни на есть простом платье. Вот только руки его были не мужицкие, да еще и кончики пальцев правой руки так черны, что не отмыть. Сам он был рыж, немолод и подслеповато щурился, пытаясь разглядеть кавалера.
– Господин, вот, поймали, бежать хотел, – говорил Гарденберг, подводя мужика к Волкову. – Думали, может, вам сгодится.
– А кто ж это такой и зачем он мне? – Волков спешился, бросил повод Максимилиану, стал разглядывать мужика пристально.
– Это секретарь Вилли, он у госпожи Рутт служил, – сказал сержант.
Больше Волков его не слышал, он уставился на рыжего мужичка:
– Ну, не врет сержант? Ты на Рябую Рутт работал?
– Я Вильгельм Филлерман, я служил секретарем у госпожи Рутт, – отвечал мужичок, все еще подслеповато жмурясь.
Тихий такой был, спокойный, безобидный.
– Отчего же ты в платье мужицком?
– Думал уехать, – отвечал Вилли Филлерман.
– Да не получилось, – почти сочувственно произнес Волков.
– Не получилось.
– В тюрьму его, – в голосе кавалера уже не было намека на сочувствие, – держать крепко, к Рутт не сажать.
При этом он достал из кошеля два талера и протянул сержанту:
– Молодец, если еще кого увидишь из разбойниц, из баб, что в приюте были, и всех воров, что с ними промышляли, тоже бери, награда будет.
– Вот спасибо, господин, – радовались стражники, – теперь будем брать их.
Не успел Волков помыться и сесть за стол, предвкушая завтрак и обед одновременно, как пришел Брюнхвальд и сказал:
– Добрые люди, которым я писал письмо, пришли. Спрашивают, когда вы изволите принять их?
– Пришли, значит? – произнес Волков без тени удовольствия.
– Пришли. Я думал, у них один офицер, оказалось, их двое.
Теперь кавалеру они были не нужны, сейчас уже все решилось. Но отказываться и гнать людей прочь он не мог. Он их звал сюда, и значит, он заплатит им, хоть немного, но заплатит. Тем более что в покоях его стояли два сундука с серебром.
– Зовите их к столу, Карл, посмотрим, кто такие.
Прижимистый и небогатый Брюнхвальд на фоне этих двух офицеров выглядел герцогом. Гаэтан Бертье оказался молод, не больше тридцати, невысок, но крепок, волосы до плеч. Если бы не рваная одежда и давно изношенные сапоги, можно было считать его щеголем. А вот Арсибальдусу Ронэ перевалило уже за сорок, спокойный и рассудительный, он носил недорогую и крепкую одежду, дыры на его сапогах были тщательно зашиты, сам он выбрит. Волков по-прежнему ходил в стеганке нараспашку и старых сапогах, вот только перстень он надел драгоценный, которым его отравить пытались. Еще утром надел, перед представлением в ратуше, да так и не снял. Он получал удовольствие, когда во время рукопожатия прибывшие офицеры с интересом разглядывали драгоценность.
Ему понравилось в них то, что ни один из них не мнил себя капитаном, представились оба как ротмистры.
Они говорили с акцентом, но правильно, низко кланялись ему, на что кавалер отвечал кивком головы, с удовольствием осознавая себя важным человеком. Но потом он снизошел – жал им руки, приглашал к отличному столу.
Брюнхвальд уже привык к кухне гостиницы, а вот господа офицеры смотрели на богатый стол с удивлением и даже с недоверием, думая, что вряд ли их позовут к нему. Но Волков позвал: быть щедрым вельможей так приятно, да и как он мог поступить иначе, ведь это люди его мира, братья солдаты. И о чем же могли говорить они, усевшись за стол? Да все о том же, как и всегда.
– Первый ряд у нас неплох, – говорил Бертье, скромно накладывая себе в тарелку жареную ветчину с горохом. – Двадцать два человека с доспехом на три четверти и еще десять человек с хорошей половиной доспеха.
– С кольчугами, – добавлял Ронэ.
– Да-да, с кольчугами, – продолжал Бертье. – И все остальные наши люди хороши, без кирас и шлемов нет никого.
– Только арбалетчики и стрелки из аркебуз, – снова вставил Арсибальдус Ронэ.
– А сколько у вас арбалетов, – спрашивал Волков.
– Арбалетов двадцать два, шестнадцать пик и двенадцать крепких алебард, – говорил Ронэ.
– А аркебуз девять.
– А порох у вас новый или старый?
– Пороха у нас никакого, – вздохнул молодой Бертье.
Волков не стал спрашивать у них, где и с кем они воевали. Если эти господа воевали здесь с еретиками, то, скорее всего, они воевали с ним плечом к плечу. А если они воевали в южных войнах, то, наверное, эти старые солдаты были на стороне короля, и Волков мог видеть их по ту сторону пик и алебард.
Брюнхвальд и сами господа офицеры, видно, тоже это понимали, поэтому разговоры о войне не затевали. Зато вино, хорошее вино, они обсуждали рьяно, так же как и пили его, и вскоре речь за столом стала непринужденной, и товарищеская атмосфера, атмосфера уважающих друг друга людей, знающих свое дело, воцарилась в комнате, и все эти люди Волкову нравились. Это были его люди, его мир. Кавалер чувствовал себя отлично, хоть и не спал уже больше полутора суток. Они пили, ели и рассказывали друг другу анекдоты про полководцев, у которых служили, и забавные случаи с ними. Молодой Бертье оказался смешливым малым с заразительным смехом, так что хохот то и дело оглашал покои.
И Максимилиан, и Ёган с удивлением смотрели на кавалера, таким веселым они его никогда не видели. А Сыч после некоторых раздумий констатировал на малом совещании специалистов по настроению кавалера, что проходило за дверью покоев:
– Ржет как конь, видать, надрался экселенц.
Ни слуга, ни оруженосец с ним спорить не стали, согласившись с его выводом.
Так бы славно все и шло, не доложи Ёган, что господин барон фон Виттернауф просит его принять. Барон пришел, и Волков хоть и без особой радости, но вежливо пригласил его к столу, а тот галантно отказался и просил кавалера выйти с ним на пару слов. Кавалер вздохнул, он знал, что это будут за слова, но вышел. И не ошибся.
– Дело стоит, – тихо говорил барон, – вы извините, кавалер, что отрываю вас от обеда, но дело стоит.
– Хотел бы вам напомнить, – сухо и даже с раздражением отвечал Волков, – что вместо того, чтобы искать ваши документы, я всю ночь добывал доказательства правоты моих действий.
– Вы справились блестяще!
– Зато вы были не на высоте! Мне там, в ратуше, казалось, что вы совсем не на моей стороне. Я выполнял там вашу работу.
– Да-да, так и должно было выглядеть, но вы все сделали отлично, и теперь нужно завершить то, из-за чего мы все это устроили. Ведьма… Рутт, кажется, у вас в руках? Так ведь?
– И Рябая Рутт, и ее секретарь в тюрьме, – сказал Волков.
– Значит, нужно их допросить, вы ведь полагаете, что документы были у них?
– Думаю, что были.
– Так займитесь этим.
– Займусь, как только высплюсь, – холодно сказал кавалер.
– Да, конечно-конечно. Отдохните и выясните, где бумаги. Кстати, а что это за люди у вас там?
– Офицеры.
– Это их солдаты во дворе таверны?
– Да, их. И ротмистра Брюнхвальда.
– Знаете, – барон помялся, выбирая слова, – надо бы убрать солдатню отсюда. Понимаете, тут живут благородные люди и крупные купцы. Обер-прокурор живет, и ни к чему здесь вся эта казарма. Распорядитесь освободить двор.
Волков смотрел на него исподлобья.
– Граф был недоволен, его карета въехать не могла, – как бы извиняясь, говорил барон. – Слишком много карет и людей на дворе.
– Я распоряжусь, – обещал кавалер.
Хорошее настроение закончилось, и все это поняли по лицу Волкова, когда он вернулся в свои покои, заговорив сухо и по-деловому:
– Господа, сейчас я погляжу ваших людей, постройте их. Если меня они устроят, я возьму их на полное довольствие, на месяц. Помимо того, выплачу вам месячное содержание – сто талеров. Больше не просите, больше не могу. Воевать, надеюсь, не придется, будете моей охраной. Если согласны – ротмистр Брюнхвальд составит контракт.
Офицеры переглянулись. Конечно, денежное содержание было смехотворным, но, видимо, выбора у них не имелось.
– А фураж, дрова, постой? Где мы будем стоять? – уточнил Арсибальдус Ронэ.
– Полное довольствие, – повторил Волков, еще раз глянул на их одежду и добавил: – Включая расходы на новое обмундирование.
Они опять переглянулись, повздыхали, и Ронэ сказал:
– Мы согласны.
– Карл, пишите контракт, включите туда добрую обувь и одежду, а вы, господа, пойдемте, покажете своих людей.
– Да, кавалер, – Карл Брюнхвальд встал и едва заметно поклонился.
Офицеры тоже встали и вылезали из-за стола.
На дворе гостиницы всех посмотреть было невозможно, строились на улице. Волков оглядел солдат быстро и сказал Брюнхвальду негромко: