— Кстати, тебе это понравится. Иногда они используют для этого то, что между ног. Для них, в общем-то, никакой разницы, но выглядит забавно, верно? Так думаешь, ты смогла бы стать своей здесь?
Холера не отозвалась, ей завладела новая мысль. Мысль была жуткой, как извивающаяся уховёртка, но Холера не могла так просто вышвырнуть ее из головы, та уцепилась ядовитыми цепкими лапками.
Где выход? Где блядский выход из этого исполинского, выточенного в земле, лабиринта?
Улей был пронизан тысячами отверстий, но все они походили друг на друга, как бубоны на груди больного чумой. Одинаковые по размеру и форме, оплетенные паутиной, они не были снабжены ни вывесками ни указателями, обитателям этого подземного города не было в них нужды. Наверно, они ориентировались по запаху или…
Наверно, здесь можно блуждать годами, отрешенно подумала Холера. Она представила, как бежит, срывая дыхание и спотыкаясь в вязкой паутине, бежит вслепую, выставив перед собой руки и молясь всем демонам Ада. Но все, на что она натыкается, это сухая земля. Она не слышит звуков Броккенбурга, те не проникают так глубоко под толщу земли. Все, что она слышит, это шорох сухой кожи и пощелкивание костей. Все, что она видит, это тусклые янтарные огоньки в темноте…
Точно уловив миг ее слабости, боль в ее несчастной, едва не размозженной, голове усилилась. Пульсирующая точка боли, устроившаяся за правым ухом, закопошилась, живо напоминая о себе.
— Где выход? — процедила Холера сквозь зубы, ощущая себя слишком слабой, чтоб огрызнуться, — Где нора, что ведет наверх?
Ланцетта даже не взглянула в ее сторону. Почти слившись с землей, она продолжала наблюдать за жизнью улья, сама неподвижная, как камень.
— Попробуй ту нору, перед которой лежит половичок с вышитой надписью «Добро пожаловать». Откуда мне знать? Это улей, а не привычный тебе бордель!
— Иди ты нахер, — простонала Холера, чувствуя, что ее сознание сейчас сползет в какую-то непроглядную темную топь, — Иди ты нахер, сучья псина.
Кажется, она впала в какое-то подобие транса, болезненное оцепенение, похожее на тяжелую похмельную дрему. В этом состоянии рассудок окутался защитным рубищем, предохранявшим его от лезущих ядовитых мыслей, но при этом окончательно утерял счет времени. Она не знала, сколько часов Ланцетта проторчала у выхода из норы на своем наблюдательном посту. Наверно, не один и не два, потому что вернулась волчица осунувшейся и с посеревшими губами. Точно не лежала недвижимо, вжавшись в землю, а махала тренировочной рапирой на фехтовальном дворе.
На Холеру она взглянула с отвращением, как на тряпье, сваленное в углу.
— Две новости, — буркнула она, прижимаясь к земляной норе напротив нее, — Одна из них тебе может понравиться. Другая едва ли. Какую хочешь первой?
Холера не наскребла сил на улыбку. В горле было сухо, будто она целый день глотала пересохшую землю.
— Если я захочу хорошую, ты скажешь что-нибудь вроде «Эй, я нашла тебе славную партию. Отличного парня, трудолюбивого и ответственного». А когда я спрошу про плохую, ты наверно скажешь, что он суховат и мне наверно придется использовать весь запас соплей чтобы не нахватать жопой заноз…
Ланцетта внимательно взглянула на нее из-под притрушенных земляной пылью ресниц.
— Я надеюсь, Вариолла держит тебя в ковене ради твоего умелого язычка, а не из-за твоего чувства юмора.
Холера с трудом поднялась на своем сыпучем ложе.
— В чем хорошая новость?
— Кажется, я знаю, где выход.
Холера мгновенно встрепенулась. Вся ненависть к Ланцетте в мгновение ока испарилась, настолько, что она чуть было рефлекторно не схватила ее за руку. Но вовремя опомнилась.
— Где?
— Там, внизу, — Ланцетта вяло махнула рукой, — Один из тоннелей. Они все похожи друг на друга, как лица прокаженных, но один как будто выделяется из прочих.
— Половичок с вышивкой?
— Вроде того. Я заметила, что сфексы, что приходят оттуда, часто тянут с собой всякое добро. Мешковину, сено, битую посуду, старый инструмент, ржавые гвозди… Проще говоря, всякий сор. Понимаешь, что это значит? Такое не выкопаешь в земле, они добывают это наверху. Если выход есть, то он там.
Ах, сука, кажется, она слишком устала даже для того, чтоб обрадоваться доброй новости.
— Вот, значит, как…
— Что, про плохую новость и не спросишь?
— Она очевиднее, чем свежая бородавка на твоем лбу, — некоторое удовлетворение Холере принес лишь испуг Ланцетты, мгновенно прикоснувшейся пальцами к лицу, — Добраться до него будет не проще, чем до главного бального зала во дворце Сатаны, так ведь?
Ланцетта неохотно кивнула, перестав ощупывать лоб.
— Я насчитала около семидесяти сфексов. Иногда чуток меньше, но редко. Или им не нужен сон или они сменяют друг друга. И у выхода их вьется больше всего. Чертовы пауки.
Подземные жители не имели ни членистых лапок, ни хелицел, но вспомнив тусклое мерцание полупрозрачного янтаря в их глазницах, Холера мысленно согласилась. Взгляд сухого привратника сразу показался ей каким-то странным, рассеянным и сосредоточенным одновременно. Каким не бывает у демонов и людей, но бывает у покрытых хитином обитателей подземных нор.
— Они в самом деле пауки?
— Сфексы-то? Хер их знает, — неохотно отозвалась Ланцетта, взъерошив свои грязные патлы, — Обычно я равнодушна ко всей мелкой живности кроме той, что ползает у меня в штанах.
Это было удачным моментом для шутки, но сейчас Холера была сосредоточена на другом.
— Но про сфексов ты знала. И про дома-ловушки.
— Знала только то, что болтают у нас в ковене.
Ланцетта достала нож из рукава дублета, но без всякой необходимости, просто проверила остроту лезвия на грязном ногте. Возможно, ее успокаивал этот процесс, как саму Холеру успокаивало вино с люцерной или хороший секс.
— Так они пауки?
— Не знаю. Говорят, они похожи на пауков. То есть, их настоящие тела. Но и наши их вполне устраивают. Они паразиты по своей природе. Насекомые-паразиты. Они пробираются в голову человека и устраивают себе там теплый домик. Наверно, с уютной спаленкой, с кроватью и балдахином, маленькой залой с камином и прочей дрянью. Только мозг они при этом съедают. Ни к чему захламлять новый дом старым барахлом, верно?
Холера изобразила рвотный позыв, который Ланцетта встретила понимающим кивком.
— Да. Полная срань. С другой стороны… Эти блядские домики, что растут у нас на плечах, сыграли с ними херовую шутку. Стали для них самих ловушкой.
— Ловушка для паразита?
— Так говорят. На самом деле сфексы и люди не так давно встретились друг с другом. До того они жили в черепах у коров. Слышала про коровий недуг? Это когда корова теряет аппетит и застывает на месте, глядя в одну точку. Сфекс в это время обедает ее мозгами, а потом откланивается, благодарит за трапезу и убирается восвояси через ухо, как через форточку. А вот с людьми… С людьми все вышло не так просто.
— А как? — жадно спросила Холера, — Как вышло?
— Поначалу они, наверно, были довольны. До черта хорошей сытной жратвы. И неважно, что эта жратва считает себя человеком, ходит, разговаривает, обсуждает цены на пшеницу… Но потом оказалось, что все не так просто.
— Что, наш мозг не похож на коровий?
Ланцетта хмыкнула, снимая лезвием тонкую стружку со своего ногтя.
— За твой я не поручилась бы. В общем-то да, оказалось, что мозги у нас устроены иначе. Более сочные, наверно. Набив брюхо, сфексы жирели настолько, что уже не могли выбраться наружу. Оказывались замурованы в своем миленьком маленьком домике до скончания жизни. Говорят, если проломить голову кому-то из этих ублюдков, наружу выберется большой мясистый серый паук, немного похожий на краба. И торопливо побежит прочь.
— Ну и дрянь!
— Паразиты сами себя заманили в ловушку. Перебрались на новое пастбище, не поняв угрозы. А когда поняли… уже было поздно. Многие из них умерли, так и не сумев выбраться из пустого черепа мертвеца. Но не самые хитрые. Самые хитрые попытались приспособиться.
Приспособиться. Какое гадкое слово, подумала Холера. Само холодное и слизкое, как паук в коконе из влажных мозговых оболочек. Однако любопытство оказалось сильнее страха. Далеко не в первый раз за все ее шестнадцать лет.
— Полулюди и полу насекомые?
Ланцетта послюнявила острие ножа, цыкнула зубом и спрятала клинок.
— Выходит, что так. Они пытались жить как их предки, насекомые, но быстро обнаружили, что их новые мясные тела плохо к этому приспособлены. Другое устройство и вообще… Сейчас у них переходный период или что-то вроде того. Они еще пытаются строить ульи и вести привычную им жизнь, но с каждым годом, говорят, все сильнее меняются. Начинают копировать нас, наш уклад, наши манеры, наши привычки. Ищут новое место в этом мире или что-то вроде того.
Холере почему-то стало жутко. Даже сильнее, чем в тот миг, когда она смотрела на людей-скелетов, облизывающих друг другу лица сухими серыми языками. Насекомые, запертые в человеческих телах, которые пытаются стать людьми. Умные, терпеливые, трудолюбивые насекомые, непрестанно совершенствующиеся и учащиеся во мраке вечной ночи.
Это было… Это было…
Сраная дрянь!
— Значит, когда-нибудь они выберутся на поверхность и будут жить вместе с нами? Заведут дома и вышитые салфетки, научаться пользоваться веерами и столовыми приборами, будут смотреть пьесы по окулусу и слушать миннезинг? Может, судачить о погоде, встретившись в лавке?
Ланцетта пожала плечами. Не особо разговорчивая, она выглядела так, словно эта короткая беседа вымотала ее еще больше, чем многочасовая вахта.
— Мне откуда знать? Полвека назад они были нашими врагами. Но их паучьих мозгов хватило, чтобы понять, эта вражда сейчас опаснее для них, чем для нас. Если люди ощутят их угрозой себе, они выжгут все подземные ульи дотла, как выжигают ульи диких ос. Поэтому они предпочли стать нашими союзниками. Мудрое решение, как для насекомых. А еще через полвека…