63
Невольно возникает вопрос: не были ли эти лица свидетелями того, что происходило на «Девятифутовом рейде» и не говорили ли они об истинном значении и последствиях такой «обсервации»?..
Наконец, даже бакинский врачебный инспектор, доктор Алексеев, единственный из врачей облеченный административной властью, выразил суровое осуждение городскому самоуправлению. По его отзыву, «городское самоуправление, как всегда (?!), обнаружило свою полную несостоятельность»64.
Оставалась еще для правильной оценки событий газетная гласность. Газеты, правда, дали немало материала для будущей истории этого периода. Было даже одно короткое время, когда казалось, что местные газеты скажут все об этом замечательном и мрачном эпизоде и что после этого останется только подвести для всех очевидные итоги. Дело в том, что между Астраханью и Баку начались некоторые взаимные счеты по вопросу – кто повинен в «незадержании» холеры… Врачебный инспектор Краевич заявил категорически, что г. Баку не исполнил своего долга перед отечеством и пропускал персидские суда без обсервации. И это было напечатано в астраханских газетах65. Тогда и в бакинском органе с благословения цензуры стали появляться заметки, разоблачавшие некоторые стороны из деятельности администрации астраханской. Благодаря таким благоприятным для гласности обстоятельствам, которыми судьба изредка балует провинциальные органы, картина начинала понемногу выясняться, и, может быть, выяснилась бы до конца совершенная непригодность чиновничьей гегемонии в таких вопросах, если бы это цензурное междоусобие не было прекращено на половине.
И когда после этого я, в качестве скромного бытописателя провинциальной жизни, сделал попытку свести (в «Русской мысли») в одну картину весь этот (цензурный) материал, – то московская цензура, как уже сказано, вырезала мою статью из журнала.
Вероятно, такая же участь постигла немало других статей о том же предмете, и после этого ничто уже не могло нарушить общего оптимистического колорита губернаторских самооценок. Общество, конечно, знало их действительную стоимость, но когда подошло время «административных» итогов, то все Поволжье с удивлением узнало о… многочисленных наградах
Награждены с одинаковой благосклонностью и бакинский губернатор г-н Рогге, которого Астрахань обвиняла в небрежении интересами отечества, и астраханский г-н Тевяшев, устроивший трагедию на «Девяти футах», и саратовский кн. Мещерский, которого не могли разыскать в городе в самую критическую минуту, когда требовались его распоряжения… И, в конце концов, образцовая кампания 1892 года была возведена в систему – в виде устава 11 августа 1903 года, отдавшего дело борьбы с эпидемиями в руки администрации… Родился он, как мы видели, на «Девятифутовом рейде», под «стоны и проклятия» задержанных для обсервации голодавших людей, окреп вместе с холерной легендой под крики озверелой толпы, убивавшей врачей, и окончательно отдал обывателя и его представителей в распоряжение «административных комиссий»…
Доктор Арустамов награжден не был. Даже, кажется, наоборот… Так, по крайней мере, можно заключить из отчета о любопытным заседании астраханского общества врачей (10 сент. 1902 г.), на котором доктору Арустамову пришлось оправдываться против обвинений г-на Краевича, будто это он пропустил холеру в Астрахань, хотя имел в своем распоряжении двух фельдшеров, повара и акушерку. Когда во время прений выяснилась вся поразительная история девятифутовой обсервации, то г-на Краевича и тут не оставила бюрократическая самоуверенность. Виновата все-таки не администрация… Со стороны астраханской администрации, по его словам, вся эта борьба была лишь «результатом человеколюбия», так как она могла бы в это дело и не вмешиваться. Что же касается до инструкций, данных доктору Арустамову, то, по словам г-на Краевича, он их просто не понял: администрация имела в виду пункт только «обсервационный», а в результате он оказался «карантинным». На вопросы изумленных врачей, какая разница этих двух терминов и что, в сущности, должен был делать доктор Арустамов, если бы правильно понял инструкцию, – г-н Краевич ответил, не обинуясь, что он должен был снимать больных, а пароходы отправлять обратно в Баку для тщательной дезинфекции66.
В этой замечательной программе, очевидно, оживали традиции дореформенных становых, взаимно перебрасывавших мертвые тела через границу своих станов. Но так как и бакинское начальство могло стать на ту же точку зрения (пароходы из Баку вышли официально благополучными), то в воображении невольно встает совершенно фантастическая картина: если бы доктор Арустамов правильно понял мудрую инструкцию, то в водах Каспия между Баку и «Девятифутовым рейдом» появилась бы целая флотилия легендарного Летучего Голландца, осужденная во имя инструкции на бесконечную изоляцию в открытом море. И все те сцены Дантова ада, которые описал доктор Арустамов, хотя и происходили бы в еще более сильной степени, но зато… это было бы за пределами Астраханской губернии, на нейтральном морском просторе…
Может быть, это и было бы настоящим торжеством обсервации, изоляции и дезинфекции, так как через некоторое время оставалось бы только потопить или сжечь бесприютные суда, на которых болезнь прекратилась бы «за отсутствием материала»…
В августе 1892 года эпидемия начала стихать.
«На днях, – писали в газете „Каспий“, – отпущено (из холерных бараков) около 200 человек. Некоторых из них сопровождают родные. Эти выпуски произвели большую сенсацию в городе и, положительно можно сказать, производят благотворное и успокоительное впечатление на жителей. Простой народ, особенно женщины, при виде их, крестясь, творят молитву, сопровождая любопытным взором выздоровевших, большинство которых – из чернорабочего класса. Так как бывшая на них одежда уничтожена, то в больнице им выданы новые ситцевые рубашки, штаны и фуражки, а на ноги лапти, чем они и обращают общее внимание проходящей по улице публики».
В другой заметке той же газеты говорится:
«Холера ослабла. В воскресенье, в 4 часа дня, на общем городском кладбище было совершено настоятелем Николаевского собора о. Юницким, совместно со всем городским духовенством, общее отпевание умерших от холерной эпидемии. После окончания отпевания родственники и знакомые умерших рассеялись по всему кладбищу, отыскивая родные могилы, на которых вскоре явились цветы. Кладбище опустело только к вечеру»…
От этой картины даже в сухой репортерской передаче веет тихою грустью и нашим русским смирением. Но все же при чтении ее приходит невольная мысль, что с такого отношения к населению, охваченному болезнью и страхом, следовало начать… Тогда, быть может, многое было бы иначе.
Но, к несчастью, навстречу суеверию народа двинулось другое суеверие: излишняя вера в силу «изоляции и дезинфекции», перед которыми должно уступить все. У народа требовали пассивного подчинения и доверия… Но… было ли оно заслужено?
К сожалению, то, что было на «Девяти футах», собрало лишь, как в фокусе, всю неурядицу, царившую во многих местах России, и воистину суеверную панику, охватившую не одно простонародье.
Так, администрация города Симбирска во имя пресловутой «изоляции» объявила этот город абсолютно отделенным от остальной России. Здесь вас просто спрашивали на пристанях – откуда вы следуете, и изгоняли без дальней церемонии, без всякой даже изоляции и карантинов, находя, что это гораздо проще. Допускали только своих, из недальних мест. В это время один купец получил известье, что его жена заболела холерой именно в Симбирске. Муж, конечно, тотчас же едет туда, но с пристани его обращают вспять, не принимая никаких резонов… Он, впрочем, догадался доехать на пароходе до Тетюш и оттуда сухим путем проехал беспрепятственно. Через неделю после этого мудрого приказа приезд в Симбирск с Волги совсем прекратился. Здоровые и больные ехали через Тетюши, а оттуда «на долгих» подъезжали к тому же Симбирску, развозя возможную заразу по уезду…
Вот еще беглые заметки из других мест. В Самарской губернии сильно развилась эпидемия благодаря халатности земской управы… «Не было ни врачей, – писал корреспондент „Русской жизни“, – ни фельдшеров, ни фельдшериц, не было даже студентов-медиков и не было запасено достаточно дезинфекционных средств…» «По деревням были разосланы санитары, подбор которых был крайне неудачен: многие были взяты прямо из трущобного мира…»
В Баку «во время самой эпидемии против многих уволенных уже санитаров и других служащих возбуждены уголовные преследования за утайку денег, отобранных этими деятелями у больных холерою» («Каспий», № 193).
В Коканде построили заблаговременно бараки, но… когда холерных больных стали свозить со всех концов (и, наверное, принудительно?), в бараках не оказалось ни коек, ни прислуги. Лекарств в городе тоже очень мало» («Окраина», № 93).
В Саратовской губернии между врачами Аткарского уезда возникла полемика, «тайный смысл которой, – по словам одного из врачей, – знает весь город, в особенности те, кому приходилось лежать в городском холерном бараке». По меткой характеристике г-на аткарского исправника – «если положить пять человек холерных, то они будут друг другу бл… в лицо» («Сарат. Дневник», № 182).
И народ должен был с доверием отдавать своих отцов, жен, детей в такие бараки, он был обязан доверять их жизнь даже таким санитарам…
И за отсутствие этого доверия, после «картин дантова ада» на Девяти футах, его судили не одни только официальные суды, а еще и суд «общественного мнения».
«Они так недавно еще носились по улицам, как демоны разрушения, уничтожая все на своем пути, бесчинствуя и наводя на нас ужас. Теперь они сидят по тюрьмам и ждут праведного возмездия… Пойдем же спокойно в оперу, хотя, правда, поют в ней довольно скверно».
Это буквальная выдержка из одной приволжской газеты послехолерного времени. Увы, даже в газете «Каспий», оказавшей много услуг гласности разоблачением – правда, не бакинских, а только астраханских порядков, – писали уже 19 августа: