Еще в самом начале эпидемий (11 июля) в местной газете («Волгарь») были напечатаны два приказа генерала Баранова. В первом говорилось, между прочим: «Если, Боже упаси, где-нибудь, пользуясь глупостью и легковерием темных людей, кому-нибудь удастся нарушить порядок, я восстановлю его находящеюся в моем распоряжении военною силой, зачинщиков и подстрекателей повешу немедленно на месте, а участники жестоко, на глазах у всех, будут наказаны. Знающие меня поверят, что я исполню обещание». Приказ этот получает особенное освещение от прибавления к нему в том же номере другого: «Сегодня ночью на приемном пункте Сибирской пристани, в легкий дощатый барак, служащий местом отдыха монахинь… брошен большой камень. Удар был так силен, что одна из досок сорвана с гвоздей и вылетела оконная рама. Бездельник, пользуясь темнотой ночи, успел скрыться в кустах Баранцева озера. Я рад этому, потому что до отдачи вышепомещенного предостережения я несколько затруднен (!) был бы повешением негодяя на месте преступления и пришлось бы применить к нему слишком мягкую меру. С завтрашнего же дня я буду считать себя свободным от всякого стеснения».
В печати уже говорилось об этом приказе с различных точек зрения. Мы только отметим характерную черту: генерал Баранов чувствует себя стесненным до известной степени (несколько) лишь тем, что он лично не успел напечатать приказа ранее, и неизвестный, кинувший камень, не был предупрежден о намерениях г-на нижегородского губернатора до своего поступка. Что же касается закона, который даже в военное время требует непременно суда перед казнью, то, по-видимому, он ни в какой мере не подает повода к каким бы то ни было стеснениям. Этот беспримерный приказ остался единственным в своем роде. Течение, имеющее своих защитников в известной части прессы, – которое хотят почему-то называть «силою власти», хотя оно лучше бы характеризовалось словами «бессилие закона», – здесь сказалось уже. По-видимому, с последовательностью слишком смелою. Другие приемы, практиковавшиеся в том же Нижнем, нашли зато большое сочувствие и отклик, стали гораздо более популярны. Такова, прежде всего, история невольного санитара Китаева. В газете «Волгарь» (7 июля, № 155) мы читаем: «4 числа, вечером, задержан нижегородский мещанин домовладелец Китаев, который, в присутствии значительного числа рабочих говорил, что холеры никакой нет и что ее выдумали врачи, зарывающие в землю живых. При этом Китаев позволил себе высказать угрозы по адресу врачей и местной администрации, прибавив, что если бы нашлось еще семь человек таких, как он, то о холере и речи бы не было… Дабы дать возможность Китаеву видеть холерных больных, ухаживать за ними и следить за тем, чтобы никто из таких больных не был погребен заживо, я признал полезным, не подвергая виновного никакому наказанию, назначить его на один месяц в состав санитарных служителей плавучего госпиталя, устроенного на случай холерных заболеваний. Китаев уже водворен в госпитале (5 июля)».
Другая местная, специально ярмарочная газета, «Нижегородская Почта», в которой все мероприятия ген. Баранова находили всегда страстных приверженцев и комментаторов, говорит, между прочим, что «известный приказ о Китаеве дышал юмором», и затем вспоминает о знаменитых воззваниях Ростопчина. Можно что угодно думать о последних, хотя бы, например, о знаменитом «я приеду назад к обеду… сделаем, доделаем, злодеев отделаем», и об их практическом значении. Несомненно, однако, что сближение до известной степени верно… К сожалению, такие приказы никогда еще не причислялись к роду «юмористической литературы» и мы не можем отрешиться от вопросов об их законности, во-первых, и целесообразности – во-вторых. Что касается первого, то ответ не подлежит спору. Такого закона не существует. Стоит, однако, проследить историю Китаева дальше, хотя бы по той же газете, чтобы увидеть, как опасны эти самостоятельные экскурсии в область «доморощенных» уголовных наказаний.
Прежде всего, что было бы, если бы Китаев заразился и умер в первые же дни? Этого, к счастью, не случилось, но… если бы! Ведь это все-таки так возможно, особенно при наличности страха, вызванного подневольною службой в опасном месте. Была ли бы этим достигнута главная цель, или, наоборот, результаты получились бы совершенно противоположные?
Повторяем, этого не случилось. Судьба сохранила Китаева как будто нарочно для того, чтобы эксперимент мог быть доведен до конца. Китаев стал знаменитостью, в особенности когда, уже освобожденный, явился в заседание благотворительной холерной комиссии и объявил, что он опять идет в барак, уже добровольно. Обе нижегородские газеты в трогательных выражениях изображали эту сцену. Китаев кланялся в ноги, благодарил за науку и прослезился. Китаева обнимали, Китаева лобызали, жали Китаеву руки и писали о Китаеве в газетах. Весь эпизод прошел в том особенном патриархальном жанре, который теперь опять входит в моду. Благодетельная строгость с одной стороны и смиренное уничижение с другой, с лобызанием наказующей десницы. «Китаев, – писала та же „Нижегородская почта“, служащая точным отголоском и истолкователем этого настроения, – симпатичнейший герой дня… он заставляет преклоняться перед скромным величием своего подвига… это богатая натура, всегда способная к самопожертвованию, это русский человек, это русская земля…»
Все это писалось 15 июля. Увы, 25 июля «русская земля» в лице Китаева опять очутилась в кутузке, так, по крайней мере, следует судить по глухому сообщению той же газеты: «Китаев, – читаем мы в ней, – напроказил снова… ему пора посидеть… Странное существо русский человек: не то его на пьедестал, не то его в кутузку!»
Свет нижегородской гласности, освещавший во всех подробностях первые фазы этой чисто нижегородской эпопеи, на этом месте меркнет, и мы не знаем точно ее дальнейшего течения. Один из врачей, бывший в Нижнем, передавал нам только, что Китаев явился в барак не один, а в сопровождении семи или десяти человек подозрительных добровольцев, сгоравших таким же самопожертвованием, как и он сам. Их не приняли; явилось подозрение, что это как раз те самые «семь человек, таких как он», которые ему были нужны раньше для уничтожения холеры… К сожалению, опыт не ограничился Китаевым. 12 июля в холерный барак был препровожден мещанин города Балахны Лукьянычев, говоривший «в присутствии многих лиц многие бессмысленные выдумки о порядках в холерных госпиталях и об обращении там с больными». Дальнейшая история этого невольного санитара менее известна. Приказ о нем напечатан 12 июля, о сроке выхода его ничего нигде не говорилось, а так как в местных газетах («Волгарь» № 179) упомянуто в числе умерших имя и отчество Лукьянычева (Федор Тимофеев), без указания места приписки, звания и фамилии, то по городу и на ярмарке носились слухи, что этот невольный санитар действительно «в административном порядке» умер. Мы желали бы, чтобы это оказалось ошибкой, и упоминаем об этом отчасти для того, чтобы вызвать точное опровержение или подтверждение этого слуха… Невозможного в нем, однако, нет ничего.
В других случаях к этой форме наказания в Нижнем, сколько можем судить из местных газет, уже не прибегали, довольствуясь действительно «жестокими», как говорится в приказе, наказаниями (100 и 150 ударов розог), в той же мере не предусмотренными ни общими законами, ни действующим в Нижнем Новгороде «положением об усиленной охране»46.
Нельзя не обратить внимания на одну сторону этого явления: совершенно естественно, что оно вызывает подражание и, прежде всего, в подчиненных. В газете «Волгарь» (№ 169) мы уже без особенного удивления читаем следующее: «13 июля в Наклово прибыл вновь назначенный исправник г. Ржевский, немедленно обративший всю свою энергию на подготовительные меры против холеры, последствий которой можно опасаться только именно здесь». Далее корреспондент, с восторгом несколько наивным, рассказывает о том, как г-ном Ржевским «ночью были собраны земский начальник, волостной старшина и другие», как по селу Павлову был расклеен «приказ» (опять толки), как «в унывающее население г-н исправник вдохнул новые силы», как, наконец, он сам для ободрения больных лично «принимал сильнодействующие средства (каломель)». Все это, конечно, очень похвально, жаль только, что корреспонденция заканчивается следующими двумя «анекдотами»: у одного торговца хлебом были найдены два пирога с тухлою начинкой. Торговец был посажен в кутузку до тех пор, пока не съест сам оба пирога; он съел их и был освобожден, убедившись в необходимости печь пироги со свежею начинкой. Одного волостного писаря, неправильно уведомившего о холере, когда была естественная (?) смерть, г-н исправник повел в бараки показывать холеру (?!), но по его особой трусости отпустил его с дороги».
Мы тщательно просмотрели дальнейшие номера нижегородской газеты в слабой, правда, надежде найти опровержение хоть этого сообщения. Опровержения не было.
Как видите, тут не заметно уже ни капли остроумия – заставлять в холерное время есть пироги с тухлою начинкой или читать клинические лекции писарям! Зато слишком заметно плохое подражание Нижнему. Что же, однако, будет, если горбатовские урядники станут подражать господину горбатовскому исправнику и вместо указаний закона примут в руководство исключительно наличные запасы собственного остроумия? Не слишком ли уж юмористична станет наша бедная провинциальная жизнь?
К этим, быть может, слишком даже ярким эпизодам остается прибавить немного: отдача в невольные санитары нашла отклик в далекой Сибири. «Четверо лечивших холерных больных обложением мокрыми тряпками и нагрубивших участковому врачу, – пишут „Сибирскому вестнику“ из Омска, – отданы, по распоряжению губернатора, служителями в холерную больницу, а мещанин (изъятый по закону от телесного наказания, заметим от себя) Франц Домбровский за оскорбление врача и ложные толки схвачен полицией и высечен розгами, о чем в назидание (?!) объявлено по городу расклеенными афишами» («Сибирский Вестник», № 100).
Затем сечение довольно усердно применяется в Орле (губернатор н