Что ж. Это серьезная причина для моих родителей стать чрезмерно опекающими. Бедная моя мама. Представляю как ей тяжело пришлось. Ужас. Только странно, почему она, такая разговорчивая, не раз рассказывающая как быстро и легко меня родила, не упоминала столь серьезные события.
— Офигеть! — сказал Кортик.
— Я бы сказал: «Охренеть», ага, — раздался вместе со звонком колокольчика нагло¬развязный пронзительный голос.
Окошко для писем внизу двери было приоткрыто и оттуда смотрели на нас два зеленых немигающих глаза.
Попугай слетел с меня и приземлившись у двери на пол, цокая когтями, подошел к прорези.
— Ты кто? — задиристо произнес он.
Я в это время торопливо выключала компьютер и оглядывалась в поиске чего-нибудь тяжелого. Правы были мои родители, вокруг одни опасности, к ним лучше быть готовой.
— Я кто? Я несчастная жертва грабежа. Бесчестного разбоя на большой дороге, ага-ага.
— Неудачник?
— Сам ты неудачник! — вскипели за дверью. — Ну погоди, я до тебя доберусь, ага, все оставшиеся перья повыщипываю! Открывая немедля!
— Да бегу, хвост теряю, — вальяжно ответил попугай, поднимая ногу и почесывая внушительным когтем голову.
— Добрый день, — решила я прервать зарождающийся конфликт, — в чем, собственно, цель вашего посещения?
Глаза моргнули и закатились наверх, посетитель пытался вспомнить за чем еще, кроме хорошей драки, он к нам пришел.
— Ага! — сказал он. — Вы украли наш общак. Воры! Айда на разборку.
Недоумевая, я подошла к входу, отперла дверь, успокаивая недовольно верещавшего и злобно прыгавшего Кортика. На ступеньках крыльца я увидела необычного лепрекона. Современного такого, в жилетке, кожаных брюках. Даже с неразборчивой вязью татуировок на открытых частях тела. Рыжего, носатого и, в целом, очень милого.
По частым «ага» из-за двери я предполагала, что увижу лепрекона, но не ожидала такого необычного.
— Мистер, вы ошибаетесь, мы ничего не крали.
Рыжий цыкнул и сжал-разжал кулак. Это было похоже на некий сигнал, как показали дальнейшие события, так и оказалось.
Слева и справа от двери высыпали деловитые рыжие человечки, двое из них держали под руки знакомого нам Махоуни. Он извивался и скалил острые желтые зубки.
— Эта? — спросил незнакомец в жилетке.
— Ага, Маклаф, но…
Тот махнул ручкой. На Махоуни тут же натянули его огромную шляпу, лепрекон дергался и продолжал что-то бубнить, но уже неразборчиво.
— Значит так, — рыжий зашел в холл моего салона, осмотрелся и неожиданно скинул с журнального столика на пол чайную чашку. — Видите, приходится делать погром, ага.
Его лицо было грустным и немного извиняющимся.
— Погром! Погром! — загалдели человечки и кинулись внутрь офиса.
Я беспомощно оглядывалась, никак не ожидая такого хулиганского поведения от показавшихся мне безобидными малявок. Двое в зеленых картузиках начали прыгать вокруг осколков, истошно вопя. Их маленькие башмачки отбивали барабанную дробь, крики напоминали птичий суматошный галдеж.
Еще троица носилась по комнате, щупая мебель и громко перекликаясь:
— Стульчик — два цента, ага.
— Диванчик — четыре цента. Продадим, а чо.
Я оглянулась в поисках Маклафа, явного вожака этой стаи, но он куда-то исчез.
Не выдержавший такой наглости Кортик взлетел и, выкрикивая что-то малопонятное типа «Щас у меня попляшите», сбил парочку малорослых бандитов, пытавшихся поднять напольную медную вазу. Подскочив обратно на ночи, те принялись бросать в него кусками чашки, а ведь осколки острые. Это уже перешло все границы. И я сорвалась.
— Немедленно прекратите бедлам, — голос звучал негромко, даже шелестяще. Но незваные гости замерли. По комнате дохнуло жаром. Не терпко-душным как у Йовиля, и не щекокуще-искристым как у Брэна. А просто огнем.
Закружились в воздухе искры, рассыпаясь врассыпную дружными стайками. Завились, затанцевали вокруг меня огоньки полупрозрачного пламени. Мне стало тепло, уютно, словно укрылась в мамино одеяло.
А горячий ветер набирал силу, хищно крался с замершим в страхе фигуркам гостей. У одного из лепреконов слетала шляпа и, крутясь по спирали, поднялась в воздух, подтлевая с одного края. Лепрекон жалобно забормотал, вытягивая вверх ручки, но в моем сердце не трепыхнулось ни грамма сострадания. Они кидали осколками в Кортика!
— Маклаф.
— Я.
Лепрекон в коже уже стоял на виду, скорее всего выскочил из коридора, куда по-хозяйски отправился во время бесчинств своих собратьев. Сейчас он стоял по струнке и преданно ел меня глазами как ефрейтор обожаемого унтер-офицера.
— Расскажи, что случилось. Но сначала пусть твои выйдут.
— Эта, сейчас, мисс, ага, — он сделал большие глаза и замахал свои ладошкой, прогоняя их. — Кш, вышли, вышли. Мы невовремя, чо, не видите. Мисс не в настроении, ага. Убирайтесь.
Его компашка отмерла и рванула на выход. Они бежали, отчаянно топоча башмаками, подгоняемые крутящимися вихрями жара. Даже потерявший шляпу рванул на выход, оставляя драгоценный головной убор крутится под потолком.
— Она чо, сид?
— Ага, где Махоуни? Лови его! Бей его! Я первый, ага!
Вокруг меня метался флер, я совершенно не умела им управлять, поэтому он просто летал злыми завихрениями, рассыпался искрами, падал, прожигая горящими каплями доски пола.
— Мисс, не злитесь, я все объясню, — Маклаф сжимал и разжимал кулачки, но не двигался.
— Дэс-Дэс! Я тут! Держись, я не могу подлететь, оно жжется! — завопил откуда-то со стороны дивана Кортес.
Сообразительный попугай вовремя нырнул за диван и теперь оттуда подавал сигналы. Искристый смерч бушевал, не желая успокаиваться, на мне начало тлеть платье.
— Помоги, Кортик, что мне делать?
Глава 24. Где взять сил
— Я не знаю, Дэс. Попробуй расслабиться! Представь реку или море!
— Много воды! Много, много воды! — присоединился к нему Маклаф, который начал понемногу подгорать и, оставшись без подчиненных, разрешил себе испугаться.
Закрыв глаза, я представила озера из которого вылезла недавно.
Стылые воды, мокро, холодно, страшно, Йовиль, гад… Надо согреться. Волны жара. Ничего не получается.
— Я тут вдруг понял чо, — заорал лепрекон. — Мне идти пора! Выпить сильно надо и потома отлить лишнее. Прям чую, горит, ага. Но мы вопрос не решили, вы у Махоуни вызнали «не известный людям клад, не последние деньги, близко» и прочее ла-ла-ла, он вам единственное место сдал, заморыш, чтобы ему пиво горечью отдавало. Не его денежки, он нашенский общак слил, дань Двору за год. Так что вы нам их вернуть должны и услугу за обиду!
Я повернула на звук голоса затуманенные глаза, еле сдерживаясь, если отвечу, потеряю остатки контроля. Маклаф пятился, по дороге подхватил потерянную другим лепреконом шляпу и напихал туда остатки чашки. А что, теперь все чисто, никакого погрома. Глава маленькой шайки ужом выскользнул за дверь, так ее и не закрыв, чтобы не притрагиваться к железной ручке.
Надо брать себя в руки, думать о воде. Море, темные глубины, стылая вода, купель… Жар. Злость. Не получается.
Кожа продолжала пылать, я обреченно понимала — не справляюсь. Еще немного и придется выскакивать на улицу в ожидании прибытия пожарной команды и людей в белых халатах.
В туман мечущихся мыслей вплыли странные напевные слова.
Туман укутал холм В котором мы живем
Усни, малыш, скорей, усни, а я рядом с тобой посижу.
Тоненький голосок проникновенно выпевал незамысловатую мелодию И в вереске не прочь Поспать босая ночь
Усни, малыш, скорей, усни, а я рядом с тобой посижу.
Спят дварфы и гномы Спят целые Дворы
Усни, малыш, скорей, усни, а я рядом с тобой посижу.
И гордый сид Давно уже спит
Усни, малыш, скорей, усни, а я рядом с тобой посижу.
После первых же слов я начала хлопать глазами, впадая в полудрему. Вроде я тут, но как бы и нет. Бодрствую, но немножечко сплю.
Дышать стало легче, я облегченно осела на пол, почти рухнула и только тогда открыла глаза. Вокруг плавно кружились и медленно затухали золотые искорки. Воздух бы сух и горяч.
Руки дрожали, вставать совершенно не хотелось. Я осторожно оглянулась, ожидая увидеть картину полного разрушения. Сожженные балки, обгоревшие стены… Но ничего этого не было. Всего лишь немного пожелтевшие шторы, пара незамеченных лепреконом осколков от чашки, да темные пятнышки на полу.
— Это что было? — опасливо спросил все еще не вылезающий из-за дивана мудрый Кортик.
— Всплеск новорожденного флера, — ответил высокий голосок, только что напевавший странную колыбельную. И в холл маленьким, выписывающим дерганные зигзаги смерчем влетела заплаканная Файни. Ее крылышки трещали, кудряшки торчали дыбом.
— Ты жива, — выдохнула она, приземляясь на плечо и обхватывая мне шею ручками,
— жива моя маленькая Дэс.
Пикси отстранилась, жадно вглядываясь мне в лицо, вытерла прядями моих волос слезы со своего красного распухшего личика и схватив двумя руками за мои щеки, дергая их, вдруг засюсюкала:
— Крошечка моя, хорошенькая моя, лапочка, на.
Кортик вспорхнул, перелетая через всю комнату, сел мне на другое плечо, протопал поближе и деловито спросил:
— Файни, ты совсем тронулась? Дэс большая совсем. Крупная, — и широко раздвинул крылья, показывая мою взрослую стать.
— Маленькая она, — твердо заявила Файни и подбоченилась, — мне ли новорожденного фэйри не признать? Мы, пикси, няньки от природы. Это теперь, когда детишек почти нет, на побегушках мотаемся. Дэс! Что ж творится-то? Ты фэйри, да, фэйри?!
Она то прижималась ко мне, то ругалась, подбоченившись и потрясая кулачком, рассказывая свою историю переживаний.
Пока мы с Кортиком гостили у моих родителей, Файни прилетела забрать вещи, в полной уверенности, что я погибла. Брат не сообщил ей детали, но и надежды никакой не оставил. В итоге Файни ревела и возилась в кладовой, когда услышала шум и крики, а потом почувствовала неуправляемый флер.