Перед отъездом папа успел взять в колхозе трех лошадей с двумя телегами для нашей эвакуации и наказал нам немедля отправляться на восток. Он попросил ехать с нами и своего ученика, выпускника школы Карпеченко Ивана, потому что маме одной с такой семьей, коровой и лошадьми трудно будет управиться. Иван охотно согласился. Он был сиротой, жил у нас почти все время, потому что не хотел жить с мачехой, она плохо к нему относилась, а мой папа его любил.
Вот так мы и отправились назавтра в путь. Иван очень боялся бомбежки. Как только услышит гул самолета, бросает телегу и бежит прятаться, несмотря на то, что на телеге остались дети и старуха. Это было какое-то предчувствие смерти от бомбежки, что в скором времени и случилось.
Вскоре к нам присоединилось несколько подвод с беженцами из Гомеля. Стало не так одиноко, у гомельчан было много детей, на остановках мы разжигали небольшие костры и вместе готовили еду.
Было до слез обидно, когда в некоторых селах, которые мы проезжали, крестьяне плохо к нам относились. Запомнилось одно большое село в Сумской области. Когда мама подошла к колодцу, чтобы набрать воды, попить детям и напоить лошадей, несколько женщин окружили колодец и диким криком начали кричать: «Не дадим воды, пусть подохнут ваши жиденята, идут наши избавители, мы заживем при них богато и счастливо». Мы так и уехали без воды.
Усталые, мы остановились в одном из сел на ночлег, уснули, а проснувшись, не нашли свою парку лошадей. Осталась одна лошадь и корова. Горю нашему не было конца, плакали дети, а маме и бабушке было не до слез, они решали, как ехать дальше. Надели на корову хомут, бабушка взяла ее за повод, и наша Красавочка, словно зная наше большое горе, стала потихоньку напрягаться в хомуте, и воз двинулся с места. Сколько было радости у детей, которые сами еще не могли долго идти!
Потихоньку мы продолжали «ехать» – в одной упряжке корова с хомутом на шее, в другой лошадь, которая везла на телеге детей. На воз, который тянула корова, переложили только одежду, которую смогли взять с собой из дома.
Так мы проехали несколько километров. Становилось все труднее, так как дорога была песчаной. В одной из деревень, не помню названия, отдыхал обоз военных. Их командир, увидев нас, подошел, представился Павлом Николаевичем и поинтересовался, кто мы и откуда. Он сказал, что в окрестных лесах орудуют небольшие банды, которые грабят проезжающих, и предложил нам ехать вместе с его обозом. Под защитой этого доброго человека и его солдат мы благополучно проехали этот опасный район. Дальше наши пути расходились. Тяжело было расставаться с Павлом Николаевичем и его бойцами. Павел Николаевич сказал на прощанье: «Теперь езжайте смело, а мы поедем выполнять свое задание». По его совету мы повернули на дорогу, ведущую в город Ливны, где жила в то время тетя Феня, жена моего дяди Миши, со своей малолетней дочкой Раисой.
Когда мы добрались до города Ливны, прошел уже месяц нашего пути. Дядя Иваровский Михаил Павлович был на фронте. Маме он оставил письмо, в котором просил жить в дружбе с его женой Феней, помогать ей воспитывать его дочь Раисочку. Была приписка: «Дорогая сестричка Тиночка, ты у нас умница, постарайся помочь Фене и сохранить свою и мою семьи до моего возвращения и возвращения главы твоего семейства Леонида Алексеевича». Дядя Миша, мой любимый дядя. Умница, балагур, умеющий все на свете, знающий все на свете. Все, кто знали его, не могли не восхищаться им. Он был учителем математики, хорошо пел, танцевал, его любили все учащиеся. Погиб дядя Миша при освобождении Белоруссии, форсируя маленькую речку Проню. В последнем письме он написал: «Дорогая племянница Тонечка, скоро встретимся, вцепились зубами в землю Белоруссии. Будь здорова и счастлива, помогай Фене, люби и учи всему доброму мою доченьку. Я надеюсь, что после Победы встретимся нашими семьями все вместе». Я отдала это письмо Раисе, она и сейчас бережет его, поставив в рамочку на стол, как самое дорогое.
В Ливнах нашу семью прикрепили к магазину, который обслуживал семьи комсостава. Ежедневно я ходила с карточкой за продуктами. Мама устроилась в столовую для военных. Обслуживающему персоналу разрешалось оставшуюся после военных кашу и хлеб уносить в небольшом количестве своим детям. Таким образом в это время нашей семье голодать не пришлось.
В Ливнах наши дети – Верочка, которой исполнилось четыре года, и десятимесячный Витя – заболели корью. Лечить было некому: врачей мобилизовали на фронт. Достать лекарства невозможно. Корь дала осложнение, поднялась высокая температура, домашние средства не помогали. Первой умерла ночью Верочка. Мы плакали, а она утешала маму: «Мама, не плачь, папа придет!» Это были ее последние слова. Мама сидела над Верочкой, не соображая ничего, не зная, что делать. Меня позвала хозяйка квартиры и объяснила, где могут сделать гроб. Я поехала. Дорога шла в гору, навстречу шло много военных машин, за горкой в небольшом лесу работала бригада рабочих, выполнявшая различные заказы. Один из них ласково, словно отец, спросил меня, как меня зовут, где моя мама и по какому делу я приехала. Я сказала, что мама плачет над Верочкой, и показала, какого размера нужен гроб. Они оставили свою работу и быстро, пока я ждала, все сделали. Когда я хотела отдать деньги за работу, рабочий погладил мою голову и сказал: «Как быстро наши дети стали стариками. Ничего мы не возьмем, таким, как ты, в школе учиться и веселиться, а не гробы возить». Он поставил гроб на телегу, помог мне спуститься с горки, дал в руки вожжи и коробочку с леденцами: «Дай Бог, чтобы все твои братья и сестры встретили живыми и здоровыми папу после войны».
Но пожелание этого доброго человека не сбылось: через неделю после похорон Верочки умер мой брат Витя, ему не исполнилось и года от рождения. Горю всей нашей семьи не было предела. Медицинская сестра объяснила: дети проехали большую дорогу, были в холоде и под дождем, корь не любит холода, она нормально не высыпала, этим и вызван смертельный исход. Мама была вне себя от горя: умерли двое детей, от мужа с фронта не было писем, дядя Миша тоже не подавал вестей. Все это навалилось на мою маму безысходностью, лишило всяких сил. Такой я ее никогда еще не видела – мама словно сошла с ума, ничего не слышала и не замечала. Мне надо было опять ехать к тем людям, которые делали гроб для Верочки. Когда я с трудом добралась до них, был большой поток встречных машин. Рабочие печально посмотрели на меня и все поняли. Они нахмурились от этой печали, когда увидели совсем маленький размер нового гроба. На этот раз тот самый дяденька проводил меня до дома, внес гробик в дом, сказал маме добрые и утешающие слова и опять отказался от платы. Он сказал, что пойдет в церковь и расскажет Богу про нас. Я увидела, что его приход повлиял на маму: она пришла в себя настолько, что могла двигаться и действовать.
Прошло не более двух недель после похорон братика и сестрички. Не помню точного числа вступления немцев в город Ливны Орловской области. Запомнилось, как хозяйка квартиры со слезами зашла в комнату и произнесла: «Немцы идут по улице, староста распределяет их по домам на постой». Нас с хозяйской семьей всех вместе было четверо взрослых и восьмеро детей. Староста приказал нам занять одну дальнюю комнату, а в передних разместились немцы. Дети есть дети: они подсматривали в щелку, что делают немцы. А те принесли соломы (мы сразу испугались, что они подожгут дом), постелили у себя на полу, потом разделись и стали стряхивать с одежды и бить вшей. Потом поели, потом решили зайти к нам и стали разбрасывать по полу конфеты. Дети боялись брать. Самые маленькие, ничего не понимавшие, хотели взять, но старшие их оттаскивали. Немцы сначала хохотали, а потом, видя, что конфеты так и лежат на полу, обозлились и ушли спать.
Мама сходила в город и вернулась с новостями. В городе и на его окраинах немцы назначили старост из числа местных мужчин, чтобы те следили за их порядком. Директору горторговского магазина, в котором получали продукты по аттестатам семьи советских военнослужащих, приказано было передать списки этих семей с точными адресами немецкому командованию. Списки были переданы, и мы ждали со дня на день самого плохого, то есть своей гибели. Но фронт был совсем близко, наши войска уже подошли к самому городу и пытались его взять. Немцам стало не до нас.
Помню бой за Ливны: на краю города был обрыв, немцы заняли выгодную позицию на возвышенности, а нашим войскам пришлось наступать снизу. Много наших погибло в этом бою. Немцы раздели их, и солдаты лежали голые на снегу. Староста ходил по домам и приказывал местным жителям идти забирать родственников, если такие окажутся среди убитых. Немцы были очень злые на наших бойцов за этот бой и даже мертвым хотели отомстить через родных. Несколько человек действительно узнали своих, потому что совсем недавно в этих местах прошла мобилизация и солдат не успели никуда отправить. Они сражались за свой дом в прямом смысле и погибли. И вот этих узнавших, рыдавших над телами своих близких немцы расстреляли тут же.
Я ходила с тетей Феней опознавать, и она узнала своих братьев Володю и Леню. Как у нее хватило сил не подать виду, не знаю. Я поддержала ее под руки и повела быстрее домой, чтобы она не зарыдала там на снегу. А дома тетя Феня плакала в закрытой комнате. Этого не забыть. Я ночью кричала, потому что увидела Володю и Леню, таких молодых и красивых. До сих пор я не понимаю, как можно возвращаться к жизни после таких смертей.
И тем заметней были среди немцев люди, которые попали на войну против своей воли. Это было видно по их лицам. Их было мало, но они были. Через улицу напротив дома нашей хозяйки жила очень культурная семья: старик со старухой и две их взрослые дочери, которые работали до прихода немцев на текстильной фабрике. Так как у нашей хозяйки было тесно, добрая старушка иногда приглашала меня ночевать к себе. Одну из комнат занимал немецкий офицер и его повар. Обращался офицер с хозяевами очень вежливо, хорошо знал русский язык и разговаривал с нами, часто повторяя, что Гитлеру войну не выиграть, а Германию он погубил. Странно было слышать такие слова от немецкого офицера, да еще в такое время, когда ни о какой гибели Германии и думать не приходилось. Его откровенность нас удивляла. Я не решалась отказаться, когда он угощал меня конфетами, до того он не отличался от обычного культурного человека. Он часто меня спрашивал, хочу ли я вернуться домой. Конечно, отвечала я. А чего я хочу больше всего? Чтобы вернулся отец, отвечала я и на этот совсем не сложный для меня вопрос. «А ты очень его жди и помогай маме, и все будет гут», – говорил он.