Немцы брали продукты у местных жителей. Помню, как пришел немец за молоком, сел доить, но у него не получилось, он заставил доить маму, но и ей корова дала всего лишь литр, не больше. Немец закричал, разозлился. Мы испугались, что он уведет корову. Так и случилось, только он забрал не нашу, а соседскую, наверное, потому что та была крупнее и ухоженнее, ведь он уводил ее на мясо для своих солдат. Ни слезы хозяйки, ни крики соседей не помогли, немец лишь бросил через плечо хозяйке две бумажки немецких марок.
Каким-то образом мы узнали, что немцы опять ждут прибытия своего карательного отряда для расправы с неугодными жителями города. Конечно, и мы попали бы в эту расправу. Но куда деваться? Из города выехать было невозможно. Мы ждали, что придут наши войска, фронт был совсем близко.
Не помню, какого числа шел сильный снег и староста стал выгонять жителей на расчистку занесенных дорог. Меня он гнал перед собой плетью. Мы работали на дороге, и это дало нам возможность увидеть множество машин и убедиться в том, что немцы поспешно покидают Ливны. Отступая, они поджигали деревянные дома. Падающий сильный снег смешивался с дымом, и даже днем были сумерки. А вскоре в городе появились наши солдаты, закопченные, грязные, но такие долгожданные. Все плакали от радости.
Я помню, как лежали на горе, над обрывом, где раньше были их позиции, много-много немецких трупов. Люди ходили на них смотреть. И я увидела среди них того самого офицера, который жил напротив. Он лежал лицом вниз, я узнала его по седым волосам. Это был единственный немец, которого я пожалела за всю войну. Внизу, под обрывом, было много глубоких воронок от взрывов. И там решили немцев похоронить. Я помню, как мальчишки садились на замерзшие трупы и скатывались, как на санках, по склону вниз.
После изгнания немцев из Ливен папа узнал, что мы там. В городе Острогорске он квартировал у одной старушки лет семидесяти пяти. Однажды вечером она говорит: «Леонид Алексеевич! Если имеете желание, я могу точно сказать, где ваша семья и что будет в дальнейшем с вами». Папа ответил, что готов слушать. Старушка вытащила из своего сундука небольшую книгу, в которой вместо текста были многочисленный цифры, однозначные, трехзначные и т. д., взяла игральные карты, чистую тетрадь, карандаш, около часа из книги выписывала цифры, одновременно глядя на карты и раскладывая их. Потом сказала: «Вы думаете, что вся ваша семья погибла, но это ошибочно. Из вашей семьи умерло двое, мальчик и девочка, ваша семья находится от Острогорска в 164 километрах. Завтра вы получите два письма, от вашей дочери и от военачальника, а послезавтра встретитесь с семьей. Ваша жена Христина работает в военной части, с ней мать старуха, дочери Антонина и Фруза, сыновья Михаил и Леонид. С ними живет кровная женщина с ребенком и юноша Иван. Встреча ваша будет неприятная, угрожающая смертью. Вы не погибнете и вернетесь туда, откуда ушли в армию. Но остерегайтесь: после войны через шесть лет вам угрожает тюрьма из-за каких-то бумажек. Живите своим умом». Слова этой старушки пересказал мне папа через много лет. Все сбылось. Назавтра в части отец получил письмо от меня и документы от командира о предоставлении отпуска. А на следующий день мы встретились.
Папе дали отпуск на два дня, и я помню, как он появился вдалеке на улице. Может быть, уже потом я допридумывала эту картину, а может, видела ее во сне: он идет среди дыма, большой, как великан, без шапки, и плачет, потому что знает, что в семье уже нет самых маленьких, самых любимых его детей. Мы только встретились, а ему уже надо было обратно в часть. Даже плакать не было времени. Папа сказал, что нам надо срочно уезжать дальше на восток, потому что фашисты недалеко от города, и неизвестно, как сложится дальнейшая обстановка. Силы были равные, и многие населенные пункты по несколько раз занимали то немцы, то наши. Надо было спешить. С папой ушел и Ваня, наш помощник. Сейчас я жалею, что ничего о нем не сказала. Он был незаметный, молчаливый, но такой хороший человек. Спасибо тебе, Ваня, незаменимый помощник во всем нашем совместном пути. Ему уже исполнилось семнадцать, и он попросил папу взять его с собой на фронт. По дороге они попали под бомбежку, Иван не выдержал и побежал. Папа кричал ему: «Ваня, ложись, не смей бежать!» – но Ваня ничего не понимал от страха. Бомба разметала его на части. Папа похоронил своего любимого ученика у дороги, страшно переживая, что взял его с собой, таким образом став нечаянным виновником его смерти. Всю жизнь он тяжело переживал это.
Тетя Феня с дочкой Раей решили остаться в Ливнах, а мы продолжили свой путь таким же, как и раньше, образом. Двумя подводами, в одну из которых была впряжена корова, в другую лошадь, мы двинулись в направлении Липецкой области. Доехали до села Троекурова, где узнали о правительственном указе: отселение остановить. Всем беженцам необходимо было оставаться жить там, где застал их указ. Таким образом наша семья осталась в селе Троекурове до освобождения Белоруссии.
Я помню, как будто сама погода и природа остановили нас в Троекурове. Когда мы подъехали к этому селу, разразился невиданный дождь-ливень, не видно было ни зги, гремел гром, молнии освещали беспрерывные струи воды с неба. О том, чтобы ехать куда-то дальше, не могло быть и речи, мы опоздали искать укрытие. Мама положила всех детей под телеги, но и там не было спасения. Промокшие до нитки, мы только ждали конца непогоды, другого ничего нельзя было сделать. И вдруг я увидела, что к нам приближается какая-то фигура, из-за длинного плаща нельзя было определить, мужчина или женщина. Мама сначала испугалась, а когда услышала ласковый женский голос, обрадовалась и удивилась, что в такую погоду из-за чужих людей незнакомый человек может так беспокоиться. Женщина взяла кого-то из детей на руки, успокаивая, и повела под уздцы нашу лошадь, указывая дорогу. Я запомнила этот голос нашей провожатой в ненастье – он показался проявлением самого сердечного чувства. Ее звали Бабкина Александра, тетя Шура. У нее была семья: Ванятка, Васятка и Ниночка. Муж ее был на фронте. Без всяких сомнений и уговоров, как будто мы к ней и ехали такую длинную нашу дорогу и она ждала только нас, тетя Шура привела нас в свой дом. Я совсем не удивилась тому, что наши дети сразу перемешались и стали играть между собой без знакомства, как братья и сестры.
Рядом с тетей Шурой жила семья Москвичевых, совсем рядом. И вот эти две семьи, Бабкиных и Москвичевых, стали нам родными. Мы разместились в доме тети Шуры, но, казалось, жили на два дома, все вместе. У Москвичевых была большая семья, пятеро детей. Отец тоже воевал. В этой семье была девочка Шура Москвичева, моя ровесница, ставшая мне лучшей подругой, близким человеком на всю жизнь. Мы с ней сразу стали понимать друг друга без слов, как сестры, учились в одном классе, все время были вместе, и нас стали называть «неразлучный дуэт». Мы и сейчас с ней дружим и любим друг друга. Иногда я пересматриваю фотографии и вижу, что мы похожи. Может быть, из-за дружбы?
Учителя Троекуровской школы вначале приняли меня настороженно, но потом я ощутила на себе самую настоящую их любовь. Мои сочинения Иван Иванович зачитывал перед всем классом, Шура сидела рядом и гордилась мной, я сияла от счастья. В общем, я попала как полевой цветок в красивую клумбу. Вначале было неуютно, грустно, но вокруг были такие хорошие люди, что и горе войны отходило на расстояние, не пугало своей близостью. Наверное, это оттого, что мы уже многое видели, и немцев, и смерть, поэтому ощущение счастья сейчас стало для меня самым главным в окружающем мире.
Однажды произошло смешное событие, которое я тогда расценила как трагедию. Дом тети Шуры был небольшой. Вместе с нами в одной комнате разместилось десять человек. Трое спали на печи, я и шестилетний Ванечка валетом на столе, пятеро детей поменьше на кровати. Летом спали в сложенном из дикого камня чулане, а иногда и просто под окнами на телеге, если было тепло и недождливо. Но никто никогда не нарушал покой и сон детей беженки – так называли в селе мою маму. Мне кажется, я и сейчас чувствую это бережное к нам отношение. Так вот, я хотела рассказать о смешном. Учитель литературы Иван Иванович задал нам какое-то сложное сочинение, я написала его добросовестно, ниже пятерки я никогда не получала за сочинения и старалась всегда следовать этому правилу. Но на этот раз написанное вечером сочинение исчезло. Пропало, как пропавшая грамота. Что я могла сделать? Переписать его утром? Я не успела бы, конечно. Иван Иванович был строгим и справедливым учителем. Он поставил мне двойку. Странно, эта двойка вывела меня из себя. Я плакала целый день и не могла собраться с мыслями, чтобы написать сочинение заново. Вечером маленький сын хозяйки нашел остатки, а точнее, огрызки моего сочинения. Его съел теленок, которого тетя Шура от холода перевела из сарая в нашу комнату. В школе мой «адвокат», моя любимая подружка Шурочка встала на уроке и сказала: «Иван Иванович, сочинение Карпекиной съел теленок». Поднялся шум, смех. Шура стала все подробно объяснять, а я в слезах выбежала из класса. Наверное, Иван Иванович понял мое состояние, потому что потом, когда я сдала новое сочинение, исправил двойку на пятерку. А мои сочинения стали называть вкусными. Как много чистоты и красоты было в том времени! Конечно, я стала прятать подальше от теленка свои тетради и за восьмой класс получила Похвальную грамоту. Меня радовало, что я выполнила наказ папы, который, уходя на фронт, говорил мне, чтобы я как можно лучше училась и помогала маме. Как же мама не хотела принимать у меня эту помощь, беря всю работу на себя! На лошади она возила для всех женщин Троекурова и дрова, и сено. Наша корова поила молоком маленьких детей. Все помогали друг другу, даже лошадь и корова. Я помню и сейчас их печальные и умные глаза.
Москвичи, которые торговали в деревнях одеждой, платили кто чем мог: кто даст за работу кофточку, кто платьице или другие вещи. Так что я, которую женщины в селе называли «беженкина Тоня», стала одеваться не хуже местных девочек. Это меня радовало, потому что я уже стеснялась ходить в школу в той одежде, которая за дорогу пришла в полную негодность.