– Что?
– Идём работать.
Как и в прошлый раз, Петелин молчал, не отвечая ни на один вопрос, даже о собственных паспортных данных. Наконец, лейтенант отодвинул протокол, вздохнул и пожаловался куда-то в пространство:
– Тяжело с тобой, Ваня. Иван Сергеевич. Ты же понимаешь, я человек подневольный, с меня спрашивают подписанный протокол, приходится стараться. А ты не помогаешь.
Петелин криво улыбнулся, но опять промолчал.
– Ладно, тогда смотри сюда. Вот это – отчёт лаборатории по исследованию следов ауры на теле Бобровских. Ты в курсе, что аурные следы остаются до двух суток?
– Разрозненные, сказано тут, – разжал губы Иван. – Недоказуемо. И к тому же, странно было бы, если бы на вещах этой дамы не было моих следов, я ж в её каюте убирался несколько дней. Утром и вечером.
– Убирался, – не стал спорить лейтенант. – Только как раз двадцать четвёртого и двадцать пятого в тех каютах работал твой напарник, Грабовой.
Пожав плечами, Петелин спросил равнодушно:
– Вы меня тут долго держать будете? А то обед пропущу… А у меня организм такой, если не поем вовремя, начинаю в обмороки падать.
– Иди пообедай, – кивнул Ковригин. – Я ж не зверь какой. Нам с тобой тут сегодня долго сидеть…
Когда задержанного увели, Алекс дезактивировал незаметность.
– При таких слабых уликах мы его не разговорим, – сказал он. – Рано задержали.
– Дневник, – напомнил лейтенант. – Принадлежность установлена магически, следы ауры владельца чёткие. И показания девушки, которая подарила тетрадку.
– Мы ж нашли это всё с нарушением правил!
Ковригин показательно обиделся.
– Ты меня уж совсем за щенка держишь! Всё записано на кристалл – и обнаружение пакета, и как мы его вскрыли, и что внутри было. Заснято, запротоколировано и подшито к делу, топором не вырубишь.
– Хорошо. Сам будешь дальше разговаривать, мне опять прятаться?
– Давай вдвоём.
Снова Петелин сидел на стуле напротив допрашивающего, смотрел в стол и молчал. Алекс поместился на подоконнике за спиной молодого человека и пока что в допрос не вмешивался. Хватило, того, что Иван покосился на него, войдя в комнату, и словно со всех сторон щитами закрылся.
Проговорив все положенные формулы, Ковригин спросил:
– Ну что, снова собираешься молчать?
– Вот что, Иван Сергеевич, а давай я тебе расскажу сказку, – произнёс Верещагин, обошёл стол и сел. – Ты здесь находиться вынужден, так что слушать всяко будешь. Я сказитель неопытный, могу и ошибиться, а ты меня поправишь. Итак, жила-была семья: мать, школьная учительница Наталья Михайловна, и её дети, сын Дмитрий и дочь Александра. Дочь замуж вышла, внука Наталье Михайловне подарила, а когда мальчику исполнилось шесть лет, родители его погибли. Случайно. Случайно, Иван? Или чего-то мы не знаем?
– Случайно, – выдавил сквозь зубы Петелин.
– Вот то-то и оно… И переехал мальчик Ваня из Москвы в деревню… ну, скажем, Большие Овраги. Жил с бабушкой, не тужил, учился хорошо, а роль мужчины в доме исполнял его дядюшка, Дмитрий Геннадьевич. Не слишком активно, конечно, поскольку жил он в Москве и был владельцем популярного ресторана, а значит, было ему некогда. Что не мешало мальчику Ване дядю любить и почитать. Ну как, пока всё правильно рассказываю?
– Не знаю, – бледно улыбнулся Петелин. – Ваша сказка, вам и решать, что правильно, а что нет.
– Это точно… – Алекс вздохнул. – Что же, буду врать дальше. Время шло, Дмитрий Геннадьевич ресторана своего лишился и уехал в Астрахань. Из нашей сказки он временно выпадет, но о его существовании мы не забудем…
– Существовании, ага… – в голосе Ивана прозвучала прямо полынная горечь.
У Алекса сердце упало: он собирался вывернуть мальчишку наизнанку и оставить жить дальше с кровоточащей душой. Только и не делать этого было нельзя, и он продолжил тем же ровным голосом:
– Стал мальчик Ваня юношей Иваном и поступил на обучение не куда-нибудь, а в университет. Собирался выучиться на мага-математика и рассчитывать новые амулеты. А Наталья Михайловна тем временем старела, и случилась с нею неприятность из числа тех, от каких никто не застрахован: старческая деменция, сиречь слабоумие. И уверилась Наталья Михайловна, что сына её Дмитрия погубила женщина: сперва бросила, затем разорила, а потом ещё и опозорила. И, конечно, всё это она рассказывала Ивану, каждый раз, как он приезжал к бабушке. А приезжал он часто, он же бабушку любил?
– Любил… – эхом отозвался Петелин.
– А уж перед смертью ни о чём другом и не говорила женщина, только о сыне, его горькой судьбе и о том, как умер Дима в чужом городе. Очень Ивана эти бабушкины слова ударили. Вернулся он в Москву, но с друзьями разошёлся и даже с любимой девушкой расстался. А девушка хорошая, милая, тетрадку ему подарила. С зайцем на обложке…
От каждого слова молодой человек вздрагивал и словно сжимался, склоняясь к столу, пока не упёрся в его поверхность лбом. Алекс вытащил из папки дневник:
– Посмотри, Иван Сергеевич, эта тетрадь?
Петелин понял голову, посмотрел, зажмурился… Потом потряс головой и спросил:
– Как вы это нашли?
– Высчитали, можно сказать. Тебе, математику, это должно быть понятно. Нашли и прочитали. И не только твои записи, ещё кое-что, но и записей достаточно для передачи дела в суд.
– Ну и ладно! – Парень выпрямился и развернул плечи. – Я был вправе мстить, и я отомстил.
– А Ольгу Бобровских ты зачем убил? Тоже мстил? – включился Ковригин.
– Она… случайно появилась в коридоре, когда я шёл с графином. Или не случайно, потому что вышла-то Ольга из чужой каюты. Так чего она там шарилась? Воровала? Подглядывала?
– Понятно. И тебе её не жаль?
– Ни капли, – ответил Петелин хмуро.
– Ольга увидела тебя с графином, и что, сразу догадалась, что это такое?
– Нет, конечно… Никто бы не догадался, – с плохо скрытым самодовольством сказал Иван. – Но она стала расспрашивать, напомнила, что этой гадине запретили давать спиртное. А у меня с собой был амулет для усыпления, просто на всякий случай, мало ли кто встретится? Ну, я и усыпил. А потом подумал – она ж не забудет ничего, расскажет капитану. Ну и… усадил в шезлонг на палубе, сходил за генератором льда, сформировал иглу и ударил. И всё.
– Хорошо, тогда вернёмся к другой жертве, – Алекс выложил перед ним копии четырёх статей. – Вот это, – он ткнул пальцем в два листа слева, – статьи критика Марины Красовской о том, какой плохой ресторан «Арбузная корка», как там скверно кормят и ничего не умеют. Обидные, не спорю, но, в общем… то, что называется, заметки для узкого круга. Широкая публика и изданий этих не читает, и вообще не особо интересуется ресторанной критикой, больше доверяет собственному желудку. А вот это, – и к Ивану придвинули другие две страницы, – это статьи других обозревателей, опубликованные в центральной прессе. В «Коммерсанте», например, или в «Огоньке». И они «Арбузную корку» и её шефа хвалят, в подтверждение чему приводят слова именитых шеф-поваров. Понимаешь, Иван? Никакого значения её статьи не имели!
– Всё равно она виновата, – буркнул Петелин, снова опуская голову. – Дядя Митя из-за неё умер.
– Ты был на похоронах? Видел тело? Или, может быть, свидетельство о смерти?
– Он… пропал. Перестал писать бабушке, и деньги ей не присылал больше. Я узнавал, мне ответили, что такой в Астрахани более не проживает.
– И вы с бабушкой поспешили сделать выводы, – кивнул лейтенант. – Понимаешь, Ваня, когда кто-то молодой, талантливый, красивый внезапно и несправедливо умирает, это, безусловно, очень плохо. Но когда те, кто выжил, всю свою оставшуюся жизнь строят вокруг умершего, получается еще хуже.
– Да? А что надо было делать? Просто не обращать внимания, когда она перед носом у меня – ходит по палубе, смеётся, жрёт, как… как свинья, – с отвращением выговорил Иван. – А дяди Мити нет…
Ковригин вздохнул и положил перед юношей последнюю приготовленную бумагу, сообщение из посёлка Саригерме о проживающем там в счастливом браке Дмитрии Жаркове, гражданине Анатолии. Прочитав документ, Иван поднял на лейтенанта потрясённый взгляд:
– Дядя Митя жив? Значит, это всё зря? Что же мне теперь делать?
Алекс протянул ему чистый носовой платок.
Пока подписывались бумаги, Верещагин тихо сидел и смотрел в потолок. Ему невыносимо хотелось уйти, уехать из Ярославля и никогда сюда не возвращаться. Забыть эту историю, словно кошмарный сон.
Кто бы ещё ему дал это сделать…
Наконец поникшего, сломленного Петелина увели, лейтенант аккуратно сложил бумаги в папку. И Алекс очнулся.
– Пойду я, Кирилл, – сказал он, старательно не попадая взглядом в глаза другу. – Мне надо отчитаться перед клиентом, да и сваливать домой, в Москву.
Ковригин усмехнулся.
– Жалко тебе мальчика?
– Жалко.
– А зря.
– Поясни?
– Ну, сейчас ему плохо, конечно, и в ближайшие пару недель, до суда, хорошо не станет. Он будет себя терзать, вспоминать плохими словами покойную бабку, которая его настропалила, а равно и «дядю Митю», ну, и нас с тобой заодно. Потом дело рассмотрят в суде, назначат ему, скорее всего лет десять…
– Ты охренел, что ли? – вскинулся Алекс. – Какие десять лет?
– Отработки на благо государства. Причём с отсрочкой до защиты диплома. И отрабатывать он будет в каком-нибудь закрытом институте, в отделе расчёта особо секретных магических приборов. А ты думал, в рудниках? Кто ж станет разбазаривать ценные кадры? Дадут ему ведомственную квартиру, женится, детей заведёт, и забудет как страшный сон и деревню Большие Овраги, и круиз по Волге, и Марину Красовскую, и даже новоиспечённого гражданина Анатолийского султаната господина Жаркова.
– Такое наказание не уравновешивает совершённые им убийства.
– Никакое правосудие не устанавливает равновесия, но ничего другого у нас нет.
– Мы-то с тобой не забудем?
– Мы не забудем, – повторил лейтенант. – Но кого интересует наше мнение? Бывай, Алексей, удачи тебе!