– Не войдешь. Здесь моя юрисдикция.
– Мне похуй чья. Я войду внутрь и порву его очко. – Гигант сделал шаг.
В ту же секунду Заур, чью сноровку ввиду наличия большого живота можно было бы поставить под сомнение, выхватил пистолет и пустил в небо две пули, а затем направил дуло под ноги мужику.
– Еще раз, Хамзат, ты знаешь! Ты знаешь, я прострелю тебе ногу! Даже не пытайся! Я тут командую и любой твой шаг расценю как враждебное действие! Тут каждый свидетель! – Заур бросил взгляд на толпу. – Я работаю! Дело движется!
– Это тот самый мужик? Тот, который убил туристку?
– Я ничего тебе не скажу! Я веду дело, и ты меня знаешь. Я найду виновного. Расследование идет.
Хамзат несколько секунд смотрел на Заура. Он тяжело дышал, и я видел, как под черной курткой такая же черная футболка готова была разорваться под напором грудных мышц. На толстенной шее видны были пульсирующие вены. Этого парня будто высекли из гранита, и я невольно прикинул, сколько пуль нужно, чтобы остановить такого монстра.
– Это была моя невеста, – процедил Хамзат.
– Мне сказали. Я соболезную тебе. Но это мой район и моя работа, и ты знаешь, что я умею ее делать. Не усложняй, потому что я не отступлю, и это плохо закончится для всех нас.
Он постояли пару секунд, испытующе глядя друг другу в глаза.
– Вы ничего от меня не скроете, – сказал напоследок Хамзат. Развернулся и направился к огромной, как он сам, черной «тойоте-ленд-крузер».
– Вы все слышали! – крикнул в сторону зевак Заур. – Братья, пожалуйста, расходитесь! То, что вы тут стоите, не помогает делу! Из-за вас полиции приходится держать тут восемь человек! Восемь! Эти люди могли бы сейчас обходить лес, искать зацепки, опрашивать людей, но вместо этого они тут! Я клянусь вам, если бы у меня прямо сейчас был бы арестованный виновник с доказательствами, этот, блядь… это животное, я бы просто бросил его вам под ноги и ушел бы! И если бы вы его потеряли, я бы и глазом не моргнул! Но его у нас нет… Я бы не был здесь, если бы мы его поймали! Мы продолжаем поиски. Братья, ради Всевышнего, расходитесь. Дайте нам работать, – почти взмолился Заур.
С момента нашего знакомства я не слышал еще у него такого тона. Он не унижался, скорее удивлялся тому, что происходит вокруг, поведению окружавших его людей. И в этот момент я, кажется, понял слова, которые он произнес десять минут назад, – теперь и мне казалось, что он один-единственный пытается рационально действовать и как-то двигать это дело. «Делаю, что могу, с тем, что есть».
По толпе пробежало недовольство, послышались какие-то непонятные выкрики, но постепенно народ начал расходиться.
Я стоял позади и смотрел на Заура, который, тяжело дыша, провожал толпу взглядом. Затем убрал пистолет в кобуру. Снег падал на его плечи и плечи других полицейских. Я слышал, как снег бьется и о мою куртку. Это был едва слышный звук, будто шорох песка, сыплющегося из рук ребенка на асфальт на детской площадке. Не знаю почему, но я сразу вспомнил этот звук из моего детства, когда ты пытаешься заполнить пластиковую бутылку песком, а он предательски проскальзывает меж твоих пальцев и падает на пластик и на асфальт. Так же и Заур. Только вместо песка он будто пытался заполнить бутылку какой-то опасной смесью, готовой взорваться при малейшей неосторожности.
Следователь полез в карман, вытащил сигаретную пачку, несколько раз попытался прикурить от зажигалки, а затем, выругавшись, выплюнул отраву изо рта, а зажигалку что есть сил метнул в снежный сугроб и принялся топтать и материть сигарету.
Я решил не попадаться сейчас ему на глаза. Да и в принципе моя работа на этом была закончена. Я получил столько опыта, что мне казалось, будто я готов написать книгу об одном дне пребывания в этом месте. Но все, что от меня требовалось прямо сейчас, – это покинуть село и, если быть честным, лучше все это попросту забыть. Не надо никаких книг, фильмов и репортажей.
К себе я поднялся будто в трансе, думая обо всем и ни о чем. На втором этаже несколько сотрудников полиции охраняли дверь в соседний номер. Она открылась, и из нее вышел Грубиян, имя которого я так и не узнал. Он направился в мою сторону, и то время, пока он шел ко мне, тянулось, будто в замедленной съемке. Он напряженно смотрел мне в глаза, а я, наверное, выглядел как потерянный трусливый мальчуган, случайно свернувший не в тот переулок. Не сказав ни слова, он произвел носом свой коронный пренебрежительный хмык и прошел мимо, а я подошел к своей двери. Полицейские с нескрываемым интересом проводили меня взглядами, дожидаясь, пока я не скроюсь из виду.
Оказавшись в номере, я просто сел на кровать и примерно полчаса смотрел на свое тусклое отражение на выключенном экране старого телевизора. Оно имело причудливый вид. Ноги сплющились, тело вытянулось в форме вазы, а голова, в зависимости от моих раскачиваний, пружинила до потолка и обратно. Я подумал, что, наверное, таким и являюсь сейчас внутри. Видимо, так и выглядит профдеформация в особо сложных видах деятельности. Некая сила, рвущая на части, сминающая, скручивающая в пружинку, и все эти процессы происходят исключительно внутри тебя. А что снаружи? Просто усталый задумчивый взгляд в никуда.
В этот интимный момент зазвонил телефон, но он не вывел меня из оцепенения. Какое-то время я просто слушал музыку, льющуюся из моего кармана, потом вынул аппарат, увидел инициалы шефа и ответил на звонок.
– Ну наконец-то! Арсен, ты живой там вообще?
– Да, Амир Алиаматович.
– Ты все еще в селе?
– Да.
– Я слышал, что дорогу завалило, но вроде движение уже восстановили.
– Это хорошо.
– Арсен…
– А?
– С тобой все нормально?
– Да.
– Ты какой-то… потерянный, что ли. Устал, наверное? Или что-то случилось там?
– Нет, все в порядке. Я… – Играя со своим отражением, я двигал голову вперед-назад. – Я получил, типа, ценный опыт, – выдавилось наконец из меня объяснение. В действительности я и сам пытался разобраться, что же в итоге я получил от этой поездки.
– Какой опыт? Говори громче.
– Ценный, – уточнил я.
– А, ну да. Так, теперь давай конкретнее. Что-то еще там делал?
– Я немного поучаствовал в допросе подозреваемых. Помог их поснимать.
– Та-а-ак. И что узнал?
– Я… я не уверен, что могу это обсуждать. Мне тут пригрозили.
– Ты подписывал какие-нибудь документы?
– Нет.
– Тогда к черту их! Никто не имеет права так вовлекать человека в оперативную деятельность. То, что ты услышал, – это уже твое дело. Тут нет никаких законных оснований что-то скрывать!
– Я все расскажу, когда приеду. Мало ли. Тут везде полицейские. За дверью тоже стоят. Не хочу…
– Я понял, – перебил меня шеф. – Понял. Ладно. Тогда ограничимся пока общей информацией. Наша группа, да и другие госканалы уже там.
– Да, я видел некоторых.
– В общем, тебе там ловить нечего. Ты и так неплохо поработал. Окунулся, так сказать, в гущу событий.
– И ничего вам не дал.
– Не парься, Арсен. Дал – не дал. Никто же не знал, что там произошло, когда мы тебя туда отправили. Ты еще сырой для таких дел, так что знай я, что там случилось, наверное, не послал бы тебя. И ты дал информацию о девочках. Чтобы ты знал, мы первые рассказали обо всех жертвах. Возглавили рейтинг цитируемости, счетчик посещения сайта взлетел в три раза за один вечер. Это твой результат, поздравляю.
– Спасибо, – сказал я, хотя, честно говоря, не понимал, как можно поздравлять человека в контексте зверского убийства девочек.
– И в конце концов, это ценный опыт. Ты сам сказал. Да?
– Ага, – ответил я.
Эти стандартные попытки меня взбодрить не очень-то работали, но я был благодарен шефу хотя бы за то, что он ценит меня и понимает, что я прошел через что-то трудноусвояемое мозгом.
– Когда выезжаешь?
– Скоро.
– Не опаздывай. Через час уже будет темнеть. На дорогах снег, лед. Ты в самом лавиноопасном районе, так что надо быть готовым ко всему. Не гони.
– Понял. Хорошо.
– Все, на связи.
Он отключился. Я еще несколько секунд смотрел на экран телефона, вспоминая случай из своей студенческой жизни: как я должен был готовить дипломную, но, будучи величайшим в мире прокрастинатором, откладывал это дело до последнего. И когда до сдачи оставалась то ли неделя, то ли несколько дней, я вдруг понял, что пришло время взяться за работу. Следующие дни вылетели из моей памяти. Я просто их не помню, потому что в течение этих ураганных дней спал в совокупности, наверное, часов семь. Я работал как зомби, на чувствах, инстинктах, на автопилоте. Можно назвать это как угодно, но в понедельник, бледный и не понимающий, в каком месте нахожусь, свою работу я сдал. Защитил на крепкую четверку. А потом на три-четыре дня слег с температурой. Эти дни я уже более-менее помню. Я спал, вставал, ел, смотрел в потолок и снова засыпал. Но всю ту адскую неделю я работал, копил внутри себя эти эмоции (а ведь в процессе случалась куча всяких накладок, мне об этом потом рассказала мама), а потом, после получения заветной оценки, внутри меня будто кто-то переключил рычаг, и плотину прорвало.
И вот сейчас, не заметив, как сполз на пол, я смотрел на ужасный допотопный потолок и будто ощущал, как плотина снова трещит и скоро случится катастрофа. Единственная мысль, что витала у меня голове, была: «Арсен, тебе это нужно вообще? Вставай и уезжай отсюда! Хватай вещи и беги на хер! Молись, чтобы забыть этот опыт, как забыл написание дипломной!» Но я не мог подняться с пола. Не то чтобы я онемел, просто тело отказывалось двигаться. Мозг отказывался подавать сигналы рукам и ногам. Он будто говорил: «Я знаю, брат, ты хочешь встать и просто уйти. Если хочешь уйти – давай иди, куда по кайфу. Но, по-братски, меня оставь в покое на некоторое время. Да будет тебе известно, я заебался от тебя, от твоих действий и мыслей. Я просто хочу побыть один. Я дам сигнал, когда буду готов переваривать новую информацию и передавать твои команды остальным частям тела».