– Все могло быть, но Али тут ни при чем. Он не из тех… – сказала она, однако не закончила предложение.
– Не из кого?
– Не из тех, кто будет мстить, хотя причины были, – закончила она.
Я не стал ничего уточнять, так как в целом понимал, что речь идет о туристке, об аресте, о том, что у Али (если он не был виновен) забрали много лет жизни, опозорили его род, семью и, видимо, разрушили их брак. В горах мнение джамаата и родственного тухума всегда имело большое, если не решающее значение.
– Вот, видишь, зеленая крыша? – Она ткнула пальцем в стекло. Зеленую крышу я не видел, так как все было покрыто снегом, но, посмотрев в ту сторону, куда она указывала, заметил дом. – Я говорила о них полицейским, но меня не слушают.
– Это которые устроили разборки из-за воды? – спросил я, останавливая машину.
До дома Хабиба было еще далеко. Какое отношение этот дом мог иметь к тому дому, а стало быть, почему хозяин этого дома должен был возмущаться?
– Нет, это другое. Тут живет Абдурахман. Он хотел за своего сына засватать среднюю девочку Хабиба.
– Асият?
– Да, но Хабиб за него ее не отдал. Сын Абдурахмана, как говорят у вас в городе… кайфарик? У нас в селе есть несколько ребят, о которых говорят нехорошие вещи. Что они курят какую-то гадость или пьют таблетки. В общем, этот мальчик из таких. Всегда был хулиганом. Об этом случае знают все.
Мы поехали дальше, а я, получив новую информацию, инстинктивно начал копать:
– Как вы об этом узнали?
– Хабиб рассказал. Он был таким… немного горделивым мужчиной. Своих дочерей нахваливал, что они образованные, что у них большие планы. Как говорят про тех, которые хотят чего-то добиться? – спросила она и сразу же ответила на вопрос: – Амбиции. Он везде всегда старался показать, что они особенные.
– Они же были городские, – заметил я, зная, что в горах городские воспринимаются как крутые. Точнее, как считающие себя крутыми.
Я испытывал на себе это отношение сельских сверстников, да и взрослых тоже лет до двенадцати каждое лето, когда приезжал на две недели в село. «О, наши крутые приехали! Городские бандиты!» Ситуацию усугублял внешний вид: очевидно более модная или попросту новая одежда, а еще знание русского, да и вообще знание того, что происходит за пределами села.
– Да. И поэтому, когда приезжали на отдых, сразу выделялись. Самые модные, самые красивые. Так и было. Ни один мальчик не мог от них отвести глаз. Особенно от средней и старшей.
– А они какие были?
– Я с ними не была знакома, но, хоть они и городские… Ну, знаешь, платки не носили, тут-то скромные были, но в городе ходили в джинсах… Я видела их фотографии в интернете. Но хоть и выглядели избалованными, однако были послушными. Родственники говорят, что с мальчиками лишний раз не общались. Хабиб держал их под контролем, все отличницы, старшая в Москве в консерватории училась, средняя готовилась поступать куда-то за границу, а младшая была немного другой, но говорят, что самой умной в своей школе, в Махачкале. Победительница всяких олимпиад.
– А что конкретно рассказал Хабиб про того… жениха?
– Он опозорил их семью. Сказал в таких кругах, откуда разговоры уже идут по всему селу, что «пришел какой-то Абдурахман, простой сварщик, за своего кайфарика мою дочь брать. Пусть сперва в армию его отправит, хоть попробует сделать из него нормального мужчину, а потом ищет ему невесту». Еще много чего сказал. Тут останови. – Она указала на зеленые металлические ворота, за которыми стоял старенький, самый обычный одноэтажный побеленный дом. – Какой бы этот мальчик ни был, у них ведь тоже есть свой род, свои старшие уважаемые люди… Нельзя в селе такое говорить.
– Когда все это произошло?
– Год назад. Они каждый год приезжают к новогодним праздникам. Если бы Хабиб задел какой-нибудь другой, более крепкий тухум, был бы скандал, разборки. А семья Абдурахмана очень простая. Бедная. Как и почти все тут. Я рассказала об этом полицейским, а они меня не слушают. Делают вид, что записывают себе что-то в блокноты, а на самом деле просто пытаются посадить Али. – Голос ее задрожал, и она заплакала.
Я молча слушал, ведь не мог же я ее приобнять, как-то успокоить. Я просто вытащил из бардачка влажные салфетки и положил рядышком с ней, но она их не заметила. Всхлипывая, она продолжила:
– И про этих Сайпулаевых я тоже им рассказала. Они вон там живут, недалеко от Хабиба. Одинокий дом на противоположной стороне. Ты увидишь, если поедешь туда. За холмом.
– А что с ними?
– То же самое. Пару месяцев назад прогнал их с порога, как собак. Так говорят. Муртуз пытался за своего сына Гасана взять старшую дочь Хабиба. Этот мальчик Муртуза немного, как сказать… отсталый. И у него шрам на лице есть. Сам Муртуз тоже такой сам по себе. Замкнутый. С другими жителями не общается, приходит на молитву в мечеть и уходит.
– Они не понимали, что у них нет шансов, когда шли туда свататься?
– Они странные. Отец не знает русского, сын дурачок, который даже нормально говорить не может. Они о таких вещах не думают. Просто пошли к нему дочь просить, а он их прогнал, говорят, чуть ли не палкой.
– Вы думаете, такие простые люди могли совершить такой… ужас? – Я пытался подобрать наиболее правильное слово, описывающее резню в доме Гамзатовых.
– Не могли, но откуда знать. Мальчик же больной.
– Вы говорите, мальчик. В смысле, он ребенок или что?
– Нет, ему лет двадцать, наверное, но у него мышление… он отсталый в развитии.
– Может, вы еще кого-нибудь подозреваете? Мы с Зауром в хороших отношениях. Я могу вечером позвонить ему, сказать, что кое-что раскопал. Он меня послушает. Расскажите обо всех, кого вы подозреваете.
– Не знаю больше никого. И никого не хочу подозревать. Я хочу, чтобы Али отпустили, потому что он самый добрый человек… – Она опять расплакалась. – Я не знаю… не знаю! Не знаю, кто мог это сделать! Но точно не Али… Я не хочу никому зла и ни о ком не скажу, потому что Аллах все видит и слышит. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за моих слов. Даже этот наркоман – сын Абдурахмана, даже дурачок Гасан, если они ни в чем не виноваты, лучше пусть Аллах меня и Али за наши грехи покарает, чем невиновных… – Она открыла дверь, вышла из машины и, пряча лицо, направилась к своим воротам, не попрощавшись.
Я несколько минут просидел, не трогаясь с места. Обдумывал все, что она сказала. Слабоумного мальчишку и его отца можно было отбросить сразу, хотя, будучи знатоком детективов, я понимал, что, если следовать законам жанра, самый нереалистичный вариант часто оказывается верным. Кайфарик – более перспективная версия, ведь речь шла об оскорблении целого рода, но копить обиду и планировать месть целый год? Это слишком. С другой стороны, он мог просто ждать, пока они приедут. Наконец, был еще бытовой конфликт, вопрос воды, но кто, черт возьми, будет вырезать целое семейство из-за такой мелочи? Конечно, тут что-то большее. Тут ненависть, может быть, месть, настолько слепая и ядовитая, что довела человека до такой дикости. Если не учитывать карьеру Хабиба, о которой я ничего не знал, единственный вариант – это Али. Старый, мрачный, опытный охотник, просидевший в тюрьме из-за ошибки полицейского больше десяти лет, лишенный нормальной жизни и семьи, опозоренный навсегда. Такой человек мог скопить очень много ненависти и имел достаточную мотивацию, чтобы совершить это. Мог спланировать все, чтобы защитить себя, и, если не учитывать его пропавший нож и явный мотив, пока что он был защищен. Однако, по законам драматургии, такой человек не строил бы планов. Он бы совершил задуманное и покончил с собой или сдался. Ему вроде бы нечего терять. В чем смысл дальнейшей жизни? Опять тюрьма? Если говорить об Али в контексте его виновности, зачем ему все отрицать? Зачем прятать нож? Зачем со слезами на глазах удивляться вскрывшимся фактам? Зачем бояться взглянуть на фотографии, на которых изображены совершенные тобой злодеяния?
То есть все в этом деле указывает на охотника Али, кроме его собственного характера. А может, у него вообще раздвоение личности? Может, он не знает, что бодрствует по ночам? Что его телом управляет другая личность?
– М-да… – выдохнул я, завел машину и выехал на главную дорогу.
Мой план оставался прежним – вернуться домой, и я ему последовал.
Если не учитывать подъем к дому Хабиба Гамзатова в конце села, в целом главная дорога была почти ровной. Из точки в центре спокойно можно было разглядеть ее начало. И я видел его, видел выезд, который был лучиком света в конце очень темного туннеля. Машина медленно везла меня к нему. Я услышал утренний азан, накрывший все село, но все, что нужно было сделать мне, – это выехать из села и перевернуть эту страницу.
Я видел, как местные жители выходят из домов и, сонные, идут по улице. Каждый, с кем я равнялся, обязательно должен был взглянуть на водителя – на меня. Вроде я не единственный гордый обладатель четырехколесного транспорта в селе, но почему-то всех интересовало, кто за рулем. Иногда я встречал столь пристальные взгляды, что от неловкости слегка кивал, чтобы это выглядело как уважительное приветствие. Я проехал дом Абдурахмана, проехал кафешку, в которой попробовал прекраснейшие ботишал, но из-за своего состояния не сумел ими полностью насладиться. Затем показались высокие красивые кованые ворота, в которые входили люди. Мечеть. Но в моих планах не было посещать утреннюю молитву, тем более что в этом деле я не слишком хорош. Мне, конечно, доводилось ходить в мечеть, но всякий раз возникало чувство, что я все делаю не так, как-то слишком скованно. Мне было стыдно и неудобно, я не ощущал, что нахожусь в месте душевного успокоения, скорее, наоборот. Начинало казаться, что каждый прихожанин наблюдает исключительно за мной, прожигает меня взглядом, анализирует мои действия и, может, даже мысли. Высказывает сомнения относительно искренности моей молитвы соседу… А все, что мог я, – это с невинным лицом выбрать верное направление и, если не собьюсь, совершить нужное количество ракатов.