Хозяин вышел из коридора, поставил чашки на стол и предложил сесть. Теперь я сел.
– Мощный мед, кушай, – сказал он почти приказным тоном, указывая на тарелочку с медом. – Вы молодые ребята, надо укреплять организм, чтобы не болеть. Чай-мед-варенье-чай-мед-варенье, – начал он перечислять, видимо, свой рацион. Несмотря на небольшой рост, мужик выглядел крепко. – Вот где сила. И не надо всякие непонятные вещи кушать. Щибале-кибале («что-то где-то»), даньхун-феншун-финхун…
– Фейхоа?
– Это тоже да. Давай пей.
Я сделал глоток очень горячего чая, слегка обжег язык, но не подал виду и плавно приступил к вопросам, незаметно включив на телефоне диктофон и положив его на стол экраном вниз.
– Абдурахман, вы в курсе, почему я пришел именно к вам? И почему полиция тоже к вам приходила?
– Да, это потому, что у нас возникли… как сказать… конфликт был у нас на личную тему.
– Да. Я надеюсь, вы не обидитесь, если я попрошу вас рассказать, в чем заключался конфликт.
– А, ничего. Что бы там ни было… мы же говорим про убийство человека! Односельчанина, достойного нашего друга и брата. Я понимаю, что кто-то может думать про нас, но это ничего. Правильно, надо работать! – Он постучал указательным пальцем по столу, а я терпеливо слушал его, хотя пока он ничего дельного не сказал. Видимо, он был любителем поговорить. Вполне возможно, местные полицейские, придя сюда поговорить о деле, ушли после трех кружек чая, обсудив все слухи в селе, но только не его ситуацию.
– Да… конфликт, – попытался я мягко направить его в более конкретное русло.
– Да… ну, тут ничего такого. Конфликта тоже там не было. Моему среднему сейчас семнадцать лет. Он в Хасавюрте поступил на юриста. – «Кто бы сомневался. В Хасавюрте же готовят лучших юристов в стране». – Мы уже начали смотреть разные варианты. Невесту ищем. И Махмуду понравилась средняя дочь Хабиба. Я… не помню ее имя. Она на год младше Махмуда, неглупая девочка, как сказали, воспитанная. Ну… конечно, чуть-чуть городская, но тут можно было со временем все исправить.
– Исправить что?
– Одежду, г|амал [характер]. Городские чуть-чуть такие бывают… как сказать… ну, в общем, немного приземлить надо… Короче, я решил пойти к нему. Все организовать. Но у нас не получилось.
– А почему? – Я решил строить из себя дурачка, не понимающего горской специфики. – Я городской просто, не знаю, как тут все делается.
– Ну, у нее другие планы были. Учеба там, Москва, какие-то страны. – Он усмехнулся. – Она хотела учиться. И Хабиб тоже был не против. Хотя… – Он пожал плечами и не закончил мысль.
– Разве плохо, что дочь учится?
– Хорошо, но надо же чуть-чуть о семье тоже подумать. А Хабиб такой был… много женщин слушал всегда. У него отца не было. Маму, сестер. Обе его сестры тоже разведенные, вот чему они научили бы девочек Хабиба? Свой г|амал надо при себе оставить. Пришел человек свататься, если нормальный – выдавать. Ну или хотя бы слово дать, что после учебы можно будет делать свадьбу.
«Если парень нормальный», – повторил я мысленно. По словам школьной директрисы, его сын был известным в селе кайфариком. Либо его отец обитал в коконе, не зная этой стороны жизни своего сына, либо, не знаю… родительская любовь слепа.
– Понятно. Получается, вы пришли свататься, а Хабиб поддержал дочку, которая хотела учиться.
– Да.
– Ну… ваша история выглядит типичной. Ну, то есть ничего особенного. Родители часто отказывают вроде бы. Почему полиция именно вас вспомнила, когда это случилось? Вы не производите впечатления… ну…
– Убийцы? – спросил он. Ему явно не нравилось, куда я клоню. Он недовольно поджал губы, перестал пить чай и выпрямился на стуле, будто солдат.
– Плохого человека. И ваш сын, наверное, тоже. – Я вспомнил, как Заур рассказывал о парнях, убивших пенсионерку.
– Хабиб… он сказал… повел себя неправильно. Эта вещь – сватовство – личная тема. Ее ты туда-сюда не рассказываешь. Пришли, обсудили, да-нет, хабар къокъаб [короткий разговор] делаешь, и все. Этот ваш разговор дальше не идет, – произнес Абдурахман очень медленно и доходчиво.
Я понимал, что ему как жителю гор с их устоями и традициями, с его гордостью тяжело было обсуждать тему, которая должна была свестись к тому, что его отпрыск недостаточно хорош. Или, как думал я, он просто лентяй, кайфарик и обыкновенная шпана.
– Он рассказал на стороне что-то из вашего разговора?
– Да. То есть нет, – быстро исправился он. – Он сказал в старших кругах, там, где лишний раз лишние вещи не говорят, что приходил, мол, Абдурахман. Для своего… – Он остановился, чтобы подобрать слово. Наверняка ему не хотелось использовать определение Хабиба. Абдурахман выставил грудь колесом, состроил горделивую гримасу и произнес с нескрываемым раздражением: – В общем, для моего сына, якобы бездельника, его такую всю принцессу брать. Как он мог такое сказать?! Да будь мой сын хоть тысячу раз пьяницей, ты не имеешь права такое говорить там! Мы так не делаем тут! Астахфируллагь… – то ли попросил он прощения за свои слова об умершем, то ли выразил свое отношение к его словам. – Просто Хабиб был немного… – Он поднял руку к виску и покрутил, но не пальцем, а как будто крутит огромный винт. – Он немного не наш был. Городской. Прокуратура. Крутой, туда-сюда. Г|амал был у него не наш. Хотя вроде вырос тут.
– А какой он был? – спросил я, но, видимо, к этому моменту Абдурахман уже разошелся и пропустил мой вопрос мимо ушей.
– В селе ты просто Хабиб. Наш брат, который вырос рядом с нами. Аллах не смотрит на твой статус и богатство. Хабиб, может, и ехал на большом джипе, выше моей «девятки», может, он и жил выше всех в селе, в самом хорошем доме, но мы оба будем на одной высоте… под землей… однажды, – завершил он. Мне показалось, что он даже прослезился. – Просто так неправильно. Нельзя такие вещи говорить. Астахфируллагь. Ты не знаешь, что произойдет завтра! Вот, смотри, умер! Тот, кто его убил, ответит за это сам, а Хабиб? Ему теперь без разницы, как он умер. Теперь он перед Аллахом. И ему придется отвечать за все, что он сказал и сделал. И хорошее, и плохое. – Наш разговор начал превращаться в религиозное наставление, но я был готов слушать. – Я-я Аллах! – протянул он и быстрым жестом вытер влажный нос. – Хабиб… Пусть Аллах тебе простит все плохое, что ты сказал и сделал. Пусть впустит тебя и твоих дочерей в рай. Я тебя прощаю… хочу простить… Я стараюсь, – сказал он сам себе, потом поднял на меня глаза и добавил: – Когда вспоминаю об этом, начинаю злиться. Это все мой нафс [эго, личность, внутреннее «я»]. Хабиб оскорбил мою семью, и я пытаюсь его простить, чтобы не стать причиной его мучений.
Я и забыл, какими бывают некоторые религиозные люди. Я искал в Абдурахмане убийцу и не сразу понял: он терзался из-за гнева, который испытывал по отношению к Хабибу, готов был расплакаться от жалости к человеку, которому предстояло ответить перед Богом за сказанное. Или он просто невероятный актер.
– Каким человеком был Хабиб? Пожалуйста, только честно.
– О мертвых либо хорошо, либо никак, – после долгой паузы ответил он.
Так же ответил мой отец, когда я спросил его в детстве о его высокопоставленном коллеге, убитом террористами. Отец некоторое время молчал, а потом сказал то, что сказал, и на этом мы закрыли тему.
Абдурахман тоже некоторое время молчал с задумчивым выражением на лице, будто вспоминал человека, образ которого ради того, чтобы тот получил прощение, приукрасил.
– Да, это так, но нам надо понять, кто и почему его убил. Каким он был человеком? Кому еще мог сказать что-то такое, что могло привести к этому? Были ли у него враги в селе? Много вопросов, но сперва надо понять, каким он был. Меня поэтому и отправили, чтобы я задал вам такие вопросы, очевидные для вас, но ведь я ничего о нем не знаю.
– Горделивый, – ответил Абдурахман почти сразу. Будто он уже знал свой ответ и лишь размышлял, произнести это или нет. Он ушел в свои мысли. Смотрел на ложку, которую крутил в тарелке с медом. – Как сказать правильно… Г|амал к|одо чи.
Переведя три слова по отдельности, я понял общий смысл выражения – «человек с большим характером», ну или надменный человек.
– Эго? – спросил я.
– Да. Большое эго. Да. Он много чего хорошего делал, когда приезжал в село. Вот заставил администрацию выровнять дорогу. Мы сами закупили щебенку, а они еще растаскали, – отошел он от темы. – Что я… Он такой активный был, как будто чтобы все знали, что он приехал в село, понимаешь? – Я кивнул. – Он мог дать деньги на садака [благотворительность], на ремонт мечети, на дорогу. Но мы всегда об этом узнавали. И не потому, что об этом говорили люди, понимаешь?
– Потому что он говорил, – подсказал я, и Абдурахман кивнул.
– Он не мог… ну… как сказать… он не мог сделать хорошую вещь и отпустить. Он хотел, чтобы об этом рано или поздно все узнали, поэтому мог через неделю или месяц это случайно сказать. Знаешь, как говорят? Давай садака так, чтобы одна рука не знала, что делает вторая. А он… по-другому делал. И своих девочек он расхваливал. Так говорит моя жена. Видишь? Даже до их женских ушей доходило то, что он говорил о девочках. У нас не принято рекламировать дочерей. Это женские дела и разговоры. Ты можешь показать своего сына, сказать, какой он молодец, не при нем, конечно, а так, в своем кругу. Но девочки должны быть скромными, что надо, мы сами узнаем, спросим – а тут получается, что он сам их скромность… ну это… как сказать? Раздавал людям, – кое-как завершил Абдурахман.
Судя по всему, он был образованным, да, говорил с акцентом, да, иногда не мог четко выразить свою мысль, но он точно не был сельским простачком. Он всегда искал способ выразиться наиболее точно, вспоминал, как лучше перевести свои слова на русский.
– А конфликты?
– Ну, у него часто было слово за слово с кем-нибудь. Он говорил много о людях свысока. Говорил о своем… примере. Что он, мол, такой, а вот ты тоже должен быть как он. Понимаешь? – Я кивнул. – И конечно, многие так не любят, когда говорят. Тихо покажи хороший пример, зачем упрекать кого-то, что он такой-сякой и должен с тебя пример брать? Но Хабиб не был плохой человек. Нет. С кем бы он там ни сцепился, у нас же жители тоже такие чуть-чуть… боевые, да? На его это… статус тоже не смотрели. Что как было, в глаза говорили и спорили. Но чтобы его за это убить? Конечно, нет. Никогда в жизни.